В момент взрыва Некрасов почувствовал на лице обжигающий ураган, горячие брызги с терпким, едва уловимым ароматом груши. Что это, чёрт возьми? Кровь? Нет… Шампанское. В конце концов, так ли различается взрыв снаряда и праздничной бутылки? И то, и другое приносит забвение.
Придя в сознание, Виталий Сергеевич понял, что сидит, привалившись спиной к земляному валу траншеи.
В лицо озабоченно заглядывал Мишель. Кажется, почти не пострадавший – если не считать земли в волосах и опаленных усов.
– Фух, братец, напугал. Я уж думал, ангелы перевели тебя в небесный эскадрон. Жив? Руки-ноги целы?..
– Кажется, да…
Покачнувшись, Некрасов позволил приятелю поставить себя на ноги. Чёрные от копоти и грязи ладони обхватили пульсирующую голову. В ушах грохотали тысячи полковых барабанов.
– А где?..
И тут он увидел.
Тело Поэта лежало в бордовой хляби на дне траншеи. В правом виске зияла дыра от пули, левого просто не было, как и верхней части черепа.
– Скорее, братец! Уходим, пока эти сызнова не накрыли! – Мишель с опаской взглянул на небо, опустил глаза на покойника. – Сашку уже не спасти… Благородный человек, застрелился, чтобы нас не замедлить. Ишь, ему разворотило ноги? Куда бы мы с ним. Ей-Богу, герой! Я бы так не смог.
Некрасов икнул. В голове сам собой зазвучал тихий голос медсестры, что ещё вчера успокаивала какого-то Митеньку. Просила не трогать покрытый черными пятнами живот. Дескать, они всё одно не сотрутся – это пороховой ожог.
Пороховой ожог. Пороховой ожог.
Что это значит?.. Зачем сейчас?
Ик…
Для чего?
Ик…
Порох, как известно, состоит из древесного угля, серы и калиевой селитры. Нет. Не то… Боже, в голову лезет какая-то чепуха! Контузия что ли?..
– Уходим, братец! Здесь нельзя задерживаться, – голос Мишеля окутывал, словно одеялом, подчинял своей воле. – Не смотри на графа, Виталь, не смотри. Не надо тебе.
«Нет… нет…» – прошептал майор, чувствуя холодный пот на спине. Вот в чём дело! Он наконец сообразил! Рана Бестужева-Рюмина была слишком чистой, без порохового ожога – таких не бывает от выстрела в упор.
И в этот миг майор услышал то, чего боялся больше всего – свист нового снаряда. Этот звук растворился в эхе последнего продекламированного графом стихотворения, что метрономом отщелкивалось в сознании.
«Честь офицера – миф. Здесь выживают крысы. Не бритт, не галл, я – скиф. Себе воздвигли мы пустые парадисы…»
Ноги окоченели, упрямо отказывались повиноваться. Вперёд! Вперёд!..
В ушах все еще звучал голос Мишеля, но теперь он казался чужим и далеким, будто доносился через милю. Словно Гуров кричал в рупор откуда-то издалека. С позиций проклятых англичан… «Я больше не знаю, кто здесь враг», – устало подумал Некрасов.
Ик…
Нужно идти. В штаб. К Хрусталёву. Как можно скорее обо всём ему доложи…
Январь 1855 года. Севастополь. Штаб-квартира полковой жандармерии.
В тот же день, ближе к полуночи, в безоблачном небе над Севастополем гремели пушки. Ночь была светлой, вспышки выстрелов разгоняли темноту, но в душе города царили тоска и холод. Зловеще гудели орудия – Севастополь содрогался от канонады, мстя англичанам и поминая новопреставленного раба Божия Александра.
Ему было всё равно. Христианская душа не жаждет мести. Мёртвое тело покоилось на леднике, ожидая катафалк и долгий скорбный путь в Петербург – навстречу дубовому гробу, траурным речам и всему, что так любят на своих похоронах поэты.
Этой ночью никто не спал. Ни солдаты, стоявшие у пушек, ни генералы, кашлявшие от табака и спорившие до хрипоты о том, как преподнести известие государю-императору. Никто не знал покоя. Особенно противник: его поливали плотным огнём.
Свечи горели и в маленькой, едва заметной хижине – покосившейся мазанке на окраине города. Она служила штаб-квартирой жандармерии.
– Метко бьют, касатики, – пробормотал её хозяин, полковник Туманов. Открыл форточку, изгоняя из помещения «аромат казёнщины» – запахи сургуча и воска. В открытую створку тут же влетел мотылёк.
Полковник привычно потёр шрам на щеке. Сердце рвалось в бой, но нельзя потакать глупому органу – распустится. Теперь у него другая служба.
Раньше Николай Иванович ходил на линейном парусном корабле «Великий князь Константин», но из-за ранений получил назначение в контрразведку.
Пламя свечи выхватило из темноты коротко подстриженные бакенбарды, скользнуло по столу, пустой бутылке с засохшей сиренью и метнулось к обитым войлоком стенам. Тусклый огонёк словно пытался согреть помещение.
Прежде чем приступить к допросу, Туманов насыпал в ящик из-под ядер горсть хлебных крошек. Третью неделю он подкармливал раненого голубя по кличке «Бастион». Всё надеялся выходить. Спасти…
«Точь-в-точь как того бедолагу-матроса…» – мелькнуло в голове.
Марсовый с «Беллоны» взял отпуск без спросу, но ему не повезло —вышел прямо на караул. Обычно таких сразу награждают «пеньковым галстуком», но сегодня Николай Иванович мог спать спокойно.