Матрос сказал, что шёл к умирающей матери. В Нижнюю слободку. Опустил голову – дескать, всё понимаю: раз положено – кончайте. Так и так свидимся с мамкой.
Туманов неторопливо раскурил трубку, махнул рукой. Как же это нелепо – пускать в ход репрессивный аппарат, чтобы прижать к стенке жалкого, перепачканного курёнка! Смех и грех…
– Вали, братишка. Моим орлам скажешь, что его превосходительство велели не чинить препятствий. До завтрашнего дня числишься в разведке. Усёк?
Полковник снова затянулся самосадом, рассеянно глядя, как мотылёк бьётся в стекло.
Рано пообещал себе спокойную ночь.
Чистая совесть – роскошь вроде венецианского зеркала: блестит в будуарах тех, чьи руки пахнут не порохом, а розами. Она доступна лишь счастливчикам, которым не приходится читать в начальственных циркулярах: «К исполнению! Без проволочек!
Впереди ещё один допрос. Последний. Оттягивать больше нельзя.
Николай Иванович снял со стула китель с выцветшими аксельбантами и набросил на плечи. Стул скрипнул под его весом, зашелестели бумаги на столе.
Сдвинув брови так, что в уголках глаз появились морщины, Туманов гаркнул, обращаясь к двери:
– Доставить арестованного.
Минутой позже посреди комнаты, вытянувшись по стойке «смирно», застыл майор из штаба Хрусталёва. Плохо смытая кровь на ушах и скулах говорила о недавней контузии. Подергивание век выдавало нервный срыв.
Туманов невольно покосился на портрет Нахимова, что висел напротив окна. Выручайте, ваше высокопревосходительство…
– Возьмите стул, Некрасов. Там, в углу. В ногах правды нет, а в спине и подавно. Да садитесь же, чёрт бы вас побрал! Так-то лучше…
Пробежав глазами рапорт о гибели графа Бестужева-Рюмина – ох, и мерзкое дельце! – жандарм с явным неудовольствием покачал головой:
–Знаете, майор, если бы это написал Пушкин, – он приподнял листок над столешницей, – то назвал бы поэму «Выстрел добрых правил». А как прикажете называть выстрел, который из соображений деликатности теряется в грохоте канонады?
Некрасов молчал.
Полковник раздражённо поёжился. Надо бы закрыть форточку… или хотя бы дров подбросить – вдруг простудишься. Но нельзя. Встать сейчас – потерять лицо перед допрашиваемым. Таков устав: начальство в присутствии подчинённых должно сидеть.
Что это он молчит? Не тронулся ли рассудком? Нет, не похоже. Вон как глазами сверкает – крепкий орешек.
–Ладно, господин майор. Поговорим начистоту. На лице покойника нет копоти – значит, стреляли не в упор. Самоубийца не стал бы палить в себя, как в ворону на берёзе. Так что кто-то помог его светлости отойти в мир иной. Судя по черепу – пулей из французского штуцера. Как думаете, мог ли Гуров раздобыть такое чудо-оружие?
Некрасов молчал.
В наступившей тишине – рёв пушек за окном уже стих – было слышно, как мотылёк бьётся о стекло. Майор смотрел только на него.
– Что ж, – пожал плечами Туманов и перешёл на требовательный тон: – Не хотите говорить – не надо. Мои волкодавы схватили Гурова на полпути к Дуванкою. Он арестован. Слышите?
– Поздравляю, – сухо ответил майор, впервые разомкнув губы.
– Ну слава Богу! – Туманов театрально вздохнул и даже начал поднимать руку, чтобы осенить себя крестным знамением, но, вспомнив, что вместо образка перед ним портрет Нахимова, почесал щеку. – Я уж было подумал, что вам английские бомбы язык оторвали.
Некрасов поджал губы. Его лицо снова стало маской.
– Нет-нет, господин майор! Разговор ещё не окончен. Не запирайтесь. Сейчас будет самое интересное. Ваш приятель, в отличие от вас, не держал язык за зубами – болтал без умолку. Прямо как соловей в клетке. И песенки пел… довольно занятные. Что морщитесь?
– Неужели, ваше высокородие, – брови Некрасова сошлись на переносице, – в регламенте Третьего отделения не нашлось более оригинального метода? Можно оскомину набить!
Туманов, сделал вид, что обиделся, приложил руку к груди:
– Полагаете, что я вас беру на зихер? Мистифицирую? Извольте – вот письменные показания Михаила Петровича. Или предпочитаете, чтобы я называл его «Мишель»?
Глядя, как задержанный играет желваками, полковник вздохнул. Голос стал тише, в нём не осталось прежней патетики:
– Вы вообще его знали? Знали, кто такой Гуров? Вот… Прочтите. Полюбуйтесь, что он там нацарапал.
Некрасов побледнел так, что, сядь мотылёк ему на нос, слился бы с лицом: белые крылышки, белые щёки… Несмотря на внешнюю невозмутимость, было заметно, что он нервничает. Пальцы побелели на листке, и Туманов всерьёз забеспокоился: не придётся ли вырывать клещами?
Ан нет. Ничего подобного не потребовалось.
Дочитав документ, задержанный спокойно вернул его владельцу:
– Знаю, что Гуров – мой друг. Коль пишет, что я убил графа Бестужева, значит, так оно и есть. Граф был смертельно ранен. Не мог идти… Ещё чуть-чуть – и мы оба погибли бы. Англичане не дали нам шанса.
«Спартанец! Настоящий спартанец! И при этом полный кретин…» – вздохнул про себя Николай Иванович.
Лист с показаниями Гурова исчез в бюваре из бычьей кожи. Полковник поскрёб шрам и навалился грудью на столешницу. Пламя свечи дрожало при каждом слове: