– Я знаю вас, Виталий Сергеевич… Вижу насквозь. Всё было не так, правда? Вы всё поняли и отпустили Мишеля. Позволили сбежать. Впервые пошли против устава. Да-да! Я читал формулярный список. Просто скажите, как всё было на самом деле. Изложите свою версию – и мы не станем возбуждать дело. Даже писать ничего не нужно.
Некрасов выпрямился на резном стуле. Его осанка была живым воплощением слова «достоинство». В глазах, словно в двух ледяных прорубях, плескалась чернота.
– Хорошо. Сделаю, как вы просите, – наконец процедил он, выплевывая слова, словно прогорклую слюну. – Но будьте добры, дайте бумагу и чернила. Сами знаете, страсть как люблю уставы.
Туманов бросил благодарный взгляд на портрет Нахимова.
– То-то! Превосходно, Виталий Сергеевич. Надо было сразу признаться – не пришлось бы ломать комедию.
Некрасов обмакнул перо в чернила.
Глядя, как майор, склонившись над бумагой, выводит удивительно ровные строки, Николай Иванович уже приготовился скоротать томительный час… но просчитался. Не прошло и минуты, как перед ним лежал исписанный каллиграфическим почерком листок.
Записка гласила:
Сначала Туманов решил, что это насмешка. Перечитал – нет. Слишком сухо. Слишком чопорно…
Его пальцы дрогнули. В груди вспыхнуло пламя.
«Нет, – одёрнул он себя, – это не шутка. Это вызов!»
Его гневный взгляд встретился с холодным презрением на лице арестанта. Казалось, напряжение вот-вот развалит жандармскую штаб-квартиру – хотя назвать её так можно было лишь в порыве благоговения или хмельного бреда.
– Полагаю, мне стоит вручить вам саблю? – с лёгкой усмешкой сказал Некрасов, приподняв пустые ножны. – Вышел бы красивый жест… Но вот незадача: ваши башибузуки её уже забрали.
Туманов вскочил со стула.
– Одумайтесь, Некрасов! Даю последний шанс. Иначе… разжалуют в солдаты. Это всё, что я могу сделать, – спасти от виселицы. Упрямство отправит вас прямиком в окопы!..
Голос Некрасова звучал холодно и спокойно:
– В окопы – так в окопы, ваше высокородие. Честь – это не упрямство и не героизм. Просто каждый день решай, за что стоять. Даже с ножом в спине. Этого достаточно.
Николай Иванович устало опустился на стул. Ярость исчезла, как надпись на песке, смытая прибоем.
– Вахмистр, ради Бога, уведите арестанта… Я не могу его видеть. Сил нет.
Когда захлопнулась дверь, полковник порадовался, что снова остался один. Хотя… не совсем: в ящике затаился «Бастион», а на подоконнике всё так же бился мотылёк.
Да, упорства ему не занимать.
Туманов не шевелился. Казалось, он перестал дышать. Впервые за долгое время руки не потянулись к щеке, чтобы почесать шрам.
«Не тот бедняга бьётся в стекло и летит на пламя… Не тот!» – прошептал он, чуть приоткрыв форточку.
Перед глазами плыло. Но отдыхать некогда. Его ждала очередная бессонная, полная слёз ночь.
Прежде чем лечь, нужно написать дочери. Малышка, должно быть, скучает в эвакуации, ожидая весточки. Конечно, письмо не дойдет – как и четырнадцать предыдущих. Однако… когда-нибудь он лично вручит их – после войны.
Прежде чем взяться за перо, Туманов бросил взгляд в окно. Январский ветер колыхал сухую ветку сирени – ту самую, которую дочка сорвала и подарила отцу ещё до первой бомбардировки.
Март 1855 года. Окраина Севастополя. Расположение английского корпуса.
Полковник Блэквуд, сняв замшевые перчатки, провёл пальцем по карте, расстеленной на ящике из-под пуль. В его голосе чувствовалось утомление.
– Русские смогут пройти только здесь, в низине. Если Красный Барон, как последователь эмпиризма Рида, не соврал, то скоро на этой сковороде испечется целый полк их нового императора Александра, – бросил он слуге-индусу.
Ничего не поняв, тот на всякий случай кивнул. Его ладонь выудила из сумки плед, чтобы укрыть фонарь от русских позиций.
Где-то закашлял часовой. Скрипнул кованым прикладом о камень.
Блэквуд с неудовольствием покосился через плечо (в минуты раздумья он терпеть не мог посторонних звуков) и вновь повернулся к осажденному Севастополю.
Окопы противника, освещённые холодным светом луны, блестели, словно чешуйки исполинского змея, что замер перед броском – или, напротив, скрючился: прежде чем издохнуть.
Ночной воздух пронзил лакированный стек. Его конец указывал направление.
– Видишь эти кольца? Огнедышащий змей, да и только! Горыныч, как говорят русские.
Перехватив суеверный взгляд слуги, Блэквуд усмехнулся:
– Не волнуйся, это лишь сказка. Скоро ты увидишь,
Брошенная, карта с обиженным шелестом свернулась в рулон.
Все готово к испытанию. Пора доложить начальству. Завтрашний день многое расставит по местам. Нет, не многое – всё…