Ходит гоголем под прицелом английских стрелков. Даже цилиндр не снял… Проклятый щеголь! Как прикажете охранять этакого попугая?
– Ваше с-сиятельство, – взмолился Уткин, отчего-то заикаясь, – побереглись бы. Не ровен час! За минувшею неделю британцы застрелили троих моих наблюдателей. Да и вашего покорного слугу едва не п-почикали. Извольте взглянуть на пулевое отверстие в глиняной стене. Вон там, слева.
Виталий Сергеевич с благодарностью улыбнулся. Видно, и штаб-ротмистра наконец поразила столичная безалаберность.
Тревога усилилась, когда с позиций английского полка поползли странные, нестерпимые глазу блики. Словно на вершине холма установили зеркало, которое усердно ловило солнечные лучи и посылало прямиком в смотровой блиндаж.
Что за чертовщина? Надо что-то делать… И лучше всего – уносить ноги.
– Ваше сиятельство, Александр Михайлович, – сказал Некрасов, внутренне готовясь к борьбе, – сделайте милость, наденьте мою шинель. Бога ради, не дразните снайпера.
Граф презрительно скривил губы:
– Бестужев скорее умрёт, чем нацепит мужицкие портки!
Предатель-Мишель с готовностью кивнул и расправил грудь, за спиной воинственно качнулся штуцер. Ерунда, мол, обычное дело. Опасность на войне – тот же хлеб.
Некрасов поморщился. На чём строится приязнь сих малосимпатичных особ? Ведь оба, если задуматься, изрядные пройдохи. Впрочем, рыбак рыбака…
– Господин граф, одумайтесь: вас могут убить. Статский наряд – приманка для вражеских пуль. Полетят, словно мухи на мёд.
Поэт хохотнул:
– Надеюсь, вы не желали употребить иное выражение? Куда более пахучее-с…
К тонкому, издевательскому смеху петербуржца присоединился жирный гогот Мишеля.
– Ой, не могу, Саш, уморил! Как скажешь, так слезы из глаз. Сразу видно, мастер слова.
Мысленно отметив обращение на ты и Саш, Виталий Сергеевич упрямо наклонил голову.
– Полковник Хрусталёв приказал обеспечить вашу безопасность. Но вы, ваше сиятельство, делаете всё, чтобы пасть смертью храбрых. Помилуйте, никто за вас стихов не напишет.
– Стало быть, се ля ви… Но я верю в счастливую звезду, майор. Поэма будет дописана! И уверяю вас, друг мой, выйдет всем поэмам поэма. Хлеще пушкинской «Полтавы»! А что до господина полковника – не страшитесь его гнева. Бояться нужно лишь забвения. Бесславия, если угодно. Поэзия бессмертна. Жизнь и здоровье – не более чем отражение луны на поверхности пруда. Не говоря уже о телесной красоте. Нет, друг мой! Значение имеет только и исключительно творчество. Духовный голод сильнее голода телесного. Зарубите себе на носу.
Майор Некрасов вздохнул. Он пристально поглядел на собеседника и вдруг понял, до какой степени ему омерзительно столь рьяное поклонение творчеству и в особенности собственным стихам. Поэт не только превозносит человека и его талант до небес, но и, можно сказать, возвеличивает сам себя.
Виталий Сергеевич понимал, что накликает на себя беду, но слова сами слетели с уст:
– А вы не находите, Александр Михайлович, что значение поэзии преувеличено? Мыслимо ли ставить на кон свою и чужие жизни ради пары рифм?
Граф медленно обернулся. На лбу испарина, губы поджаты, словно он только что отведал касторки. Ответ предназначался Гурову.
– Теперь я вижу, Мишель, что ваш приятель и впрямь Мертвасов. Но не тратьте сил, этаких сухарей не проймешь даже слабительным. Розыгрыш блестящий, однако не всем дано понять. Не у всякого в груди горит пламя.
Майор смертельно побледнел. Вот оно что! Значит, Мишель в порядке каламбура посвятил сиятельство в детали их дружбы. Надо полагать, бывшей.
Что же, всё к тому и шло. Шила в мешке не утаишь.
Есть два способа избежать шёпота за спиной. Не поворачиваться к беседующим филейной частью или оглохнуть. Причём первый невозможен из-за количества сплетников, а второй решает проблему с той же эффективностью, с какой ребёнок спасается от чудища под периной.
– Вернёмся в штаб, ваше сиятельство, – голос Некрасова был сух, подобно январской траве, что украшала холм напротив. Оттуда до сих пор поблескивало. – Я вынужден настаивать.
– Что ж, извольте, господин майор. Только зачту пару строк. Чтобы англичане знали, в русском стане нет варваров.
– Куда вы, граф? – осведомился дежурный офицер, схватившись за лоб.
Бестужев-Рюмин чуть не до половины высунулся из смотровой амбразуры. Его слова прогрохотали над севастопольской бухтой, словно пушечный залп:
– Враждою пагубной сшибемся, огнём и песней выжжем дрянь, что над рощицей родною кичливо простирает длань! Кто слюны кипучей нитью оплетает честный дух, с тех мы спросим, снимем стружку, да разгоним, словномух…
– Браво! – Мишель не жалел ладоней. Он с преувеличенным почтением поклонился, не сводя глаз со своего нового кумира. Что ж, в нашей державе вельможному человеку приобрести друзей не сложнее, чем купить конюха, были бы деньги. – Браво, маэстро! Однако отчего вы не сказали это на английском или французском? Противник же не поймёт…
К облегчению штабс-ротмистра Уткина и майора Некрасова, граф вернулся в блиндаж. На его лице играла самодовольная улыбка. Александр Михайлович воздел палец: