В темных глазах девушки, совсем недавно выражавших боль и страх, теперь застыло одно-единственное чувство – отчаяние. Как и Рейнольдсу, Марии была известна репутация Дрошного. Вот только, в отличие от сержанта, она видела воочию, как четник убивает этим самым ножом. Девушка прекрасно знала, что Дрошный с ножом в руках – сочетание в прямом смысле слова убийственное. Волк и ягненок, с тоской думала она, волк и ягненок. «Когда он убьет Рейнольдса, – мысли у нее уже путались, сознание затуманилось, – когда он убьет Рейнольдса, тогда я убью его», – решила Мария. Но сначала морпеху предстоит умереть, поскольку помощи ему ждать неоткуда. И вдруг отчаяние в ее темных глазах сменилось почти неправдоподобной надеждой. Никогда не стоит прекращать надеяться, с безотчетной уверенностью подумалось девушке, если на твоей стороне Андреа.
Не то чтобы Андреа к этому времени встал на чью-либо сторону. Пока ему удалось встать только на четвереньки, и он непонимающе таращился на пенящийся поток внизу да тряс своей львиной головой, пытаясь хоть как-то прояснить мысли. Однако затем, все так же мотая головой, грек с усилием поднялся на ноги, и тогда голова его вновь обрела более-менее стабильное положение. Несмотря на изводящую боль, Мария улыбнулась.
Медленно, но неумолимо здоровяк-четник отворачивал от себя нож Рейнольдса и в то же время приближал острие собственного к горлу морпеха. На взмокшем от пота лице Рейнольдса безошибочно читалось отчаяние и полное осознание неминуемого поражения и гибели. И затем Дрошный вывернул ему руку, едва не сломав ее, так что сержант, завопив от боли, был вынужден разжать пальцы и выпустить нож. Одновременно с этим четник нанес ему яростный удар коленом и тут же вырвал из захвата левую руку, после чего с силой оттолкнул Рейнольдса. Тот немедленно рухнул спиной на камни и теперь лежал, корчась и задыхаясь от боли.
Дрошный ухмыльнулся, как, наверное, ощерился бы довольный волк. И хотя четник, несомненно, знал, что ни в коем случае не имеет права терять время, он все же не смог отказать себе в удовольствии провести казнь в неспешной манере, смакуя каждый ее миг, растягивая ту беспредельную радость, что он неизменно ощущал в подобные моменты. Словно бы с неохотой Дрошный развернул нож в руке и медленно занес его. Рот его растянулся в улыбке чуть ли не до ушей, однако в тот же миг улыбку эту как рукой сняло: четник почувствовал, как кто-то вытащил у него из-за пояса нож. Он резко обернулся и увидел перед собой застывшее, будто маска, лицо Андреа.
Дрошный снова улыбнулся.
– Боги смилостивились надо мной, – проговорил он тихо и едва ли не с благоговением, едва ли не с какой-то извращенной нежностью. – Я только и мечтал об этом. Тебе такая смерть пойдет больше. И она научит тебя, друг мой…
Дрошный, надеясь застать Андреа врасплох, оборвал себя на полуслове и с кошачьей стремительностью сделал выпад ножом. Ухмылка снова исчезла с его лица, когда он чуть ли не с комическим недоумением уставился на свое правое запястье, зажатое, словно в тисках, в левой руке грека.
В мгновение ока воссоздалась живая картина схватки несколькими минутами ранее: правые запястья с ножами снова оказались стиснуты левыми руками противников. Со стороны оба мужчины казались совершенно неподвижными. На лице Андреа не отражалось никаких эмоций, в то время как Дрошный скалился, однако теперь отнюдь не в улыбке. То был звериный оскал, исполненный ненависти, ярости и озадаченного гнева, ибо на этот раз четник, к собственному очевидному ужасу и недоумению, не мог оказать никакого воздействия на противника. Воздействие, наоборот, оказывалось на него.
На какое-то время Марию отпустила боль в ноге, и теперь она вместе с медленно приходящим в себя Рейнольдсом зачарованно наблюдала, как Андреа левой рукой словно в замедленной съемке постепенно выворачивает Дрошному правое запястье, отводя от себя клинок и вынуждая четника поначалу практически незаметно разжимать пальцы. Дрошный с потемневшим лицом и вздувшимися на лбу и шее венами собрал все оставшиеся силы в правой руке, однако Андреа верно уловил, что противник полностью сосредоточен на попытке высвободиться из его сокрушительной хватки, и внезапно вырвал свою правую руку с ножом, стремительно отвел ее в сторону и нанес мощнейший удар снизу вверх. Нож вошел под грудину четника по самую рукоятку. Секунду-другую он еще неподвижно стоял, оскалившись так, что в бездумной улыбке обнажились даже десны – словно из-под кожи черепом проглядывала сама смерть. Затем грек отступил в сторону, так и оставив нож в груди Дрошного, и тот грузно повалился через край промоины. Сержант-четник, на протяжении всего этого времени так и висевший на разбитых останках моста, с ужасом и недоверием взирал, как его командир с отчетливо различимой рукояткой в груди падает головой вниз в несущийся поток и мгновенно исчезает из виду.
Рейнольдс, по-прежнему корчась от боли, нетвердо поднялся на ноги и улыбнулся Андреа:
– Пожалуй, все это время я в тебе ошибался. Спасибо, полковник Ставрос.
