Из-за личных предпочтений, некоторой округлости фигуры, а также весьма удобных в этом плане представлений о нормах поведения офицера вермахта дежурный гауптман к бегу обычно относился крайне негативно. Он быстро и нервно расхаживал по гребню плотины, когда взгляд его упал на одного из часовых, перегнувшегося через парапет в манере, по его глубочайшему убеждению, безалаберной и отнюдь не приличествующей немецкому солдату. Затем гауптману пришло в голову, что перегибающийся через парапет человек, вообще-то, должен опираться на руки, в то время как сейчас рук часового ему почему-то было не видать. А потом он вспомнил о пропавших Маурере и Шмидте и тогда-то и бросился бегом.
Караульный даже имел наглость не расслышать приближения своего офицера. Гауптман грубо потряс его за плечо и тут же в ужасе отступил, поскольку мертвец – как стало сразу же понятно – соскользнул с парапета и распростерся подле начальственных ног лицом вверх. Зрелище на месте лба почившего подчиненного привлекательностью отнюдь не отличалось. Словно в параличе гауптман несколько долгих секунд таращился на убитого, затем волевым усилием все-таки заставил себя вытащить фонарик и пистолет. Включил фонарик, снял оружие с предохранителя и отважился быстро выглянуть за парапет.
Ничего, однако, он там не увидел. Точнее, никого, совершенно никаких признаков противника, убившего его рядового от силы минуту-две назад. Но вот что-то гауптман внизу да разглядел – дополнительное свидетельство, если таковое ему вообще требовалось, недавнего присутствия врага. А именно некий смахивающий на торпеду предмет – нет, даже два смахивающих на торпеду предмета! – прикрепленных к стене плотины на уровне воды. Какое-то время немецкий офицер таращился на загадочные объекты, не веря своим глазам, но затем его осенило – с внезапностью и оглушительностью едва ли не физического удара, – каково же истинное предназначение сих предметов. Он отшатнулся от парапета и сломя голову бросился к восточному концу плотины, заходясь в крике:
– Радио! Радио!
Мэллори и Миллер всплыли на поверхность. Чуть ли не истерические вопли несущегося по гребню плотины дежурного гауптмана отчетливо разносились над поверхностью стихших вод.
– Черт! Черт! Черт! – разразился бранью капитан, шипя от досады и разочарования. – Он свяжется с Циммерманом, и тот выиграет минут семь, а то и восемь. Как раз успеет увести основную часть танков на высоту.
– Значит, сейчас?
– Значит, сейчас мы дергаем шнуры и сматываемся к черту отсюда.
Гауптману на плотине меж тем оставалось метров тридцать до радиоточки, рядом с которой под караулкой сидели Петар и Рейнольдс.
– Генерал Циммерман! – кричал немецкий офицер. – Свяжитесь с ним немедленно! Пусть отводит танки на высоту! Чертовы англичане заминировали плотину!
– Эх, ладно, – вздохнул вдруг Петар. – Все хорошее когда-нибудь да кончается.
Рейнольдс в безмолвном изумлении воззрился на слепца. Машинально рука его потянулась к темным очкам, что протягивал ему Петар, и также машинально сержант проследил, как слепец затем берется за гитару и нажимает большим пальцем на защелку на обечайке инструмента. Нижняя дека гитары тут же откинулась, и взору и вовсе впавшего в гипнотический транс Рейнольдса предстали спусковой крючок, обойма и блестящий от масла механизм пистолета-пулемета.
Указательный палец Петара лег на спусковой крючок, пулемет задергался в его руках, и первые исторгнутые пули вдребезги разнесли корпус гитары. Темные глаза лжеслепца хладнокровно сощурились на целях, приоритетность которых он определил безошибочно.
Солдат, карауливший трех пленных, согнулся и мгновенно умер, едва ли не разрезанный пополам первой очередью. Через две секунды такая же участь постигла и капрала в радиоточке, так и не успевшего сорвать с плеча «шмайссер». Дежурный гауптман на бегу несколько раз выстрелил в Петара, но тот и не думал отказываться от выбранной приоритетности мишеней. Он не обратил внимания на гауптмана, равно как и на пробившую его правое плечо пулю, и выпустил остатки обоймы в радиопередатчик. А потом рухнул на бок на бетон, и искореженная гитара выпала из его обессилевших рук. Из ран на плече и голове у него хлестала кровь.
Гауптман сунул все еще дымящийся револьвер в карман и посмотрел на бессознательного Петара. На лице немецкого офицера даже не отражалось гнева, лишь странная грусть да отрешенное признание полного поражения. Он перехватил взгляд Рейнольдса, и оба в редчайшем для противников взаимопонимании удивленно покачали головой.
Карабкавшиеся по заузленной веревке Мэллори и Миллер находились практически на уровне верха плотины, когда над водой пронеслось и угасло вдали последнее эхо очередей. Капитан глянул на товарища под собой, но тот лишь пожал плечами, насколько это только возможно при лазании по веревке, да молча указал головой вверх. Коммандос, значительно увеличив скорость, возобновили подъем.
