Первоначальный удар воды едва не вышиб из него дух. Погребенный под гигантской всесокрушающей зеленой волной Андреа отчаянно боролся за жизнь – свою и Марии. Даже без тяжелого ранения руки, самого по себе мучительного и отнимающего драгоценные силы, обрушившаяся на него нагрузка была поистине фантастической. Гремящий каскад воды молотил и колошматил его, словно задавшись целью во что бы то ни стало уничтожить упрямого человечишку. Руки у него буквально вырывало из плеч, и так соблазнительно было разжать пальцы и позволить милосердному забвению прекратить сущую пытку расчленением заживо. Но Андреа не сдавался – сломить его было не так-то просто. В отличие от других вещей: из стены ущелья уже вырвало несколько лестничных опор, и теперь представлялось практически неизбежным, что трап с людьми вот-вот снесет потоком. Лестницу действительно искорежило и отогнуло от скалы так, что грек практически уже висел под конструкцией – и все равно он не сдавался, и все равно кое-какие опоры по-прежнему держались. Но затем – по прошествии, как показалось оглушенному Андреа, целой вечности – уровень водохранилища постепенно снизился, и напор воды ослаб – во всяком случае, вполне ощутимо, чтобы можно было возобновить подъем. Несколько раз во время смены рук на перекладинах хватка Андреа ослабевала, и он чуть не срывался вниз – и каждый раз он стискивал зубы и невероятным усилием снова хватался за металл своими мощными руками. После минуты титанической борьбы грек все-таки сумел выбраться из убийственного водопада и наконец-то перевел дыхание. Он взглянул на девушку, что все это время удерживал в руках: пепельно-бледные щеки облеплены белокурыми волосами, веки – с казавшимися сейчас столь неуместными темными ресницами – сомкнуты.
До самого верха отвесных стен ущелье теперь наполнял пенящийся и бурлящий поток. Он несся вперед со скоростью, сделавшей честь любому курьерскому поезду. Несся, заходясь безумным и сверхъестественным ревом, гремя эхом ковровой бомбардировки и сметая все на своем пути.
Прошло примерно с полминуты после взрыва плотины, прежде чем Мэллори наконец-то смог заставить себя двинуться дальше, и объяснить столь продолжительное зачарованное бездействие ему и самому было не под силу. Он попытался убедить себя, будто всему виной гипнотическое зрелище внезапного понижения уровня водохранилища и одновременного наполнения ущелья почти до краев пенящимся буйством вод. Однако капитан понимал – не признаваясь, впрочем, в этом даже самому себе, – что причина кроется еще и в том, что он не в состоянии смириться с мыслью, что Андреа и Марию смыло потоком и они, без всяких сомнений, мертвы. Откуда же ему было знать, что в этот самый момент его товарищ, совершенно выдохшийся и практически не отдающий отчета в собственных действиях, безуспешно пытается преодолеть последние несколько ступенек лестницы к вершине плотины. Мэллори ухватился за веревку и очертя голову заскользил вниз, не обращая внимания или вправду не ощущая, как на ладонях у него обдирается кожа. Его абсурдно захватила мысль о совершенном им убийстве – абсурдно, поскольку погубивший Андреа взрыв устроил именно он.
Но стоило лишь его ногам коснуться крыши караульного помещения, как он увидел привидение – точнее, два привидения: на самом верху лестницы показались головы Андреа и явно бессознательной Марии. Однако грек, как разглядел Мэллори, уже не был способен преодолеть последние ступеньки. Он ухватился рукой за верхнюю перекладину и судорожно дергался, более не продвигаясь ни на шаг. Андреа достиг своего предела, понял капитан.
Впрочем, восставшую из пучины пару заметил не только Мэллори. В то время как гауптман и один из его подчиненных оцепенело взирали на грандиозную картину разрушения, другой часовой обернулся и, увидев поднимающегося Андреа, вскинул автомат. Командир коммандос, все еще держащийся за веревку, пустить в ход «люгер» совершенно не успевал, и ожидала бы грека неминуемая смерть, если бы Рейнольдс не совершил отчаянный прыжок и не ударил по «шмайссеру» в тот самый момент, когда из него вырвалась очередь. Морской пехотинец умер мгновенно. Через две секунды умер и часовой. Мэллори навел все еще дымящийся ствол пистолета на гауптмана и другого караульного и крикнул:
– Бросайте оружие!
Те безропотно подчинились. Мэллори и Миллер соскочили с крыши, и, пока капрал держал немцев под прицелом, капитан бросился к лестнице, поднял бессознательную девушку и помог шатающемуся Андреа выбраться на твердый бетон. Он взглянул на изможденное и залитое кровью лицо товарища, на его ободранные до мяса руки, на его окровавленный рукав и сурово вопросил:
– Ну и где тебя носило?
– Где меня носило? – заплетающимся языком переспросил грек, непостижимым образом все еще пребывая в сознании. – Даже не знаю. – Он нетвердо поднялся на ноги, потер глаза и выдавил улыбку. – Наверное, остановился полюбоваться видом.
