В разрывах клубящихся над городом туч давно высыпали звезды, а они все сидели за чаем с зашедшим к ней Буревестником и неторопливо разговаривали. От Искры не могло укрыться, что глава Комитета смотрит на нее по новому, так как никогда не смотрел на нее прежде.
– Я вами горжусь товарищ Искра. Горжусь очень сильно. В случае войны баронов с Краснознаменным правительство Трудограда будет держать нейтралитет. И в этом во многом есть ваша заслуга.
Щеки девушки покраснели. Но Буревестник уже перестал улыбаться:
– Только не расслабляйтесь. Нам с вами радоваться рано. Слишком рано. Да, наш город выдержит нейтралитет. Но остановит ли это Тарена Саидова от войны? На этот вопрос у меня пока нет ответа.
Буревестник молча отошел к окну. Он смотрел на небо, пытаясь понять, стоит ли ждать грозы.
I
Графиня любила это платье. Любила с той отчаянной ненавистью, без которой уже давно не мыслила ни своего существования, ни каких-либо эмоций вообще.
Когда-то давным-давно, в прежней жизни, эту алую ткань ей привез ее тогдашний мужчина. Графиня помнила его имя, но не лицо, его повадки, но не слова. Помнила, как плакала по нему, и совершенно не понимала, зачем было плакать. Ничего особенного в их постельных игрищах не было, и он никого ради нее (и вместе с ней) никого не убивал. Чтож, было, было и прошло. Зато платье вышло что надо, на года.
Красный цвет стекал по бедрам кровью, которую они проливали от Краснознаменного до Бензодара. Красный цвет напоминал народные весенние гульбища из далекого детства, искаженные тени которых пытались возродить сейчас идейные товарищи. Красный цвет кричал, звал, жил, в отличие от самой Графини: она уже давно не ощущала себя живой, точнее, вообще слабо ощущала хоть что-то – только в моменты, когда убивала или отдавалась Графу. И чем мучительнее умирали ее жертвы, чем яростнее были их с Графом стоны, тем ярче вспыхивали звезды воспоминаний на бархатной изнанке своей и чужой боли.
Ее подельник, партнер и любовник тягу к чрезмерному насилию не разделял, но временами подыгрывал – то ли из вежливости, то ли от скуки. Правда, в последнее время все чаще обострившееся зрение женщины цеплялось за странное выражение лица Графа: жалость, приправленная одновременно и любовью, и отвращением, и интересом.
Сейчас она поймала именно такой взгляд. Девушка и Граф стояли возле железной дороги, сцепившей Южные Пустоши с землями Семы Воронка. Здесь, на переезде пахло паровозным дымом, креозотом пропитавшим черные шпалы и металлическим запахом, что исходил от прокаленной солнцем стали рельс и умывшей щебенку крови. На этой щебенке, прямо возле высоких сапог девушки все еще корчился молодой парень со вспоротым животом. Графиня отерла штык-нож автомата и раздраженно посмотрела на своего мужчину.
– Что? Что ты на меня так смотришь? Еще скажи, что я зря его пырнула. Он же прям во время дела соскочить захотел – мне, что по головке его погладить надо было?
Граф махнул рукой, явно не желая выяснять отношения при окружавшей их банде. Зашуршала щебенка: некстати сдрейфивший бандит, захрипев, попытался протянуть руки к главарю, и Граф непроизвольно попятился, спасая новенькие ботинки от его окровавленных пальцев.
– Да, дострелите его уже к хренам и киньте в овраг, что вы стоите? Времени нет!
Сухо сплюнул свинцом чей-то Макаров. Вдалеке с гулом вспорхнули вспугнутые выстрелом сколии. Вновь зашуршала щебенка: бандиты кряхтя утаскивали тело братка.
– Еще раз без моего ведома, устроишь такое… – Граф жестко, до синяка, схватил Графиню за руку, притягивая к себе.
Они глядели друг другу в глаза с яростью, но было уже поздно: их лица оказались слишком близко. Через секунду Граф и Графиня поцеловались, сразу забывая про этот пустяковый случай.
Они были вместе с зимы. С той первой январской ночи, когда запах морозного, топленого кровью снега впервые ворвался в ее легкие после месяцев проведенных в бетонном узилище. Он умел красиво ухаживать и первым его подарком стали Невзор и Матвей, связанные проволокой и кинутые к ее худым, покрытым синяками ногам.
В ту холодную ночь, все, что еще оставалось в ней от той прежней Насти, все, что она сумела сохранить после месяцев заключения в подвале, окончательно исчезло, сгорело и разлетелось по ветру. Сгорело, точно так же, как и Матвей с Невзором, которых она щедро облив бензином, сожгла в том же подвале.
А после под треск огня и хруст костей хуторян, что ломались для потехи веселящимися бандитами, под отчаянные вопли и разудалые крики, под автоматную пальбу за окном и хрипы повешенных, она стала принадлежать Графу, а Граф стал принадлежать ей.