Самолет шел на честном слове, и каждую секунду Ника ожидала остановки двигателя, но они все летели вперед, уходя в Южные Пустоши. Уже остались позади напоминающие кадры из Великой Отечественной руины Волгограда, уже проплыли шлюзы с трудом восстановленного после ударов натовских бомбардировщиков Волго-Донского канала.
Мотор сбился с ритма и начал давать перебои. В часе полета от Краснознаменного он замолк окончательно. Винт остановился. Пользуясь набранной высотой Ника перевела биплан в планирование, выискивая место для посадки. Кругом под ней был высохший лес.
С высоты казалось, что то тут, то там среди деревьев встречаются густые зеленые луга, но стоило спуститься ниже и всмотреться, как становилась видна темная болотная вода, поблескивающая между заросшими травой кочками.
Самолёт снижался. Сесть на колёса – значит разбить машину. Сесть же на брюхо невозможно: шасси в биплане были укреплены на стойках.
Ника как можно туже затянула ремни и докричавшись до Кипяткова, потребовала сделать тоже самое. Самолет снижался. Стояла жуткая, зловещая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в крыльях.
«Если останусь жива, надо сделать шасси убирающимися» – это была последняя отчетливая мысль Ники, прежде чем самолет подскочил на кочке, зацепил крылом корявый ствол березы, напоследок подлетел вверх, провалился колесами в яму и скапотировал. Биплан перевернулся, с хрустом ломая ветви, стволы и собственные крылья. Страшный удар отправил Нику в темное, горячее от крови забытье.
VI
Когда девушка пришла в себе, то на небе уже разгоралась Чигирь-звезда, предвещая скорое наступление ночи. Кресло, вырванное ударом из кабины, валялось среди того, что еще недавно было ее самолетом, и девушке не было понятно, как она не свернула себе шею. Покрытые синяками, окровавленные руки слушались плохо, но она смогла нащупать нож и разрезать ремни, удерживающие ее в кресле, после чего с трудом встала. Встала только для того, чтобы с криком упасть на землю. Закусив губу от боли, она ощупала штанину и поняла, что левая нога сломана, и вполне возможно даже не в одном месте.
С трудом сняв с пояса флягу, летчица шумно сделала несколько глотков воды и дав себе немного прийти в себя, поползла к самолету. Первым делом она нашла Кипяткова, и вытащив его, проверила пульс. Матрос был жив, хотя лицо его и было серым. Ника пошарив в кабине, нашла аптечку и вколола себе болеутоляющее. Жизнь стала терпимей. Перевязав рану Кипяткова, она кое-как привела матроса в чувство и, выудив несколько веревок и дощечек, наложила на ногу шину. Окончательно придя в себя, девушка поднялась на ноги, используя сломанный стволик дерева вместо костыля.
По ее прикидкам, деревень рядом не было, но если идти всю ночь, то к полудню можно было добраться до Красного бойца, а там уже и до Краснознаменного было рукой подать.
С трудом, поддерживая друг друга, летчица и матрос поковыляли вперед. С собой у них был фотоаппарат с отснятыми колоннами солдат, аптечка, наполовину полная фляга, найденная в кабине плитка шоколада, компас. Еще на поясе девушки был верный Стечкин с двумя обоймами, а потому, если в болоте им не встретится что-то похуже рыси, что сейчас смотрела на них с корявых ветвей сухого тополя, то они имели шансы добраться до людей живыми.
Идти было тяжело, хоть ночь и выдалась лунной. Болото маскировало себя низкой травкой, и они то и дело проваливались в остывшую воду. Вдобавок с костылем было особенно тяжело проламываться сучья, и ветки цеплявшиеся за ее летный костюм. Порой, зацепившись за них сломанной ногой она почти теряла сознание от боли, повисая на плече с трудом держащегося на ногах матроса.
Рысь шла за ними следом, прыгая с ветки на ветку и почти не таясь. Огромная, она внимательно смотрела за людьми большими глазищами и то приближалась к ним, то немного отставала, чтобы догнать опять.
Когда Нике стало окончательно ясно, что «кися» стала примериваться к решительным действиям, она несколько раз пальнула из Стечкина в небо и рысь с шумом кинулась прочь, исчезая в ночном лесу.
К утру они с Кипятковым вышла к заброшенному, съеденному ржавчиной вагончику, где до войны видимо, жили работающие на просеке лесорубы. Внутри было запустение и звериные следы. На полу лежали истлевшие спецовки, ржавые инструменты и разбитая посуда, на одной из полок – какие-то вспухшие от влаги, уже давно не читаемые книги и журнал «Огонек», с заплесневелой обложки которого улыбалась, маленькая девочка в нарядном платье, еще не знающая о том, что вскоре случится с миром вокруг нее.
Они дали себе отдохнуть, упав рядом с вагончиком, в тени вросшего в землю штабеля спиленных двадцать лет назад деревьев, из трухлявых, занесенных землей тел которых уже прорастали новые, молодые кустики и деревца.