Даже не смотря на боль в избитом теле и сломанной ноге, девушка быстро заснула, так и не убрав руки с висящей на поясе кобуры. Девушка рухнула в муторный, сбивчивый сон, в котором она все также пыталась дойти до Краснознаменного, таща вперед свое непослушное, налитое свинцом тело, но, сколько бы она ни шла, дорога уводила ее куда-то прочь, а лежащие вдоль обочины трупы щерили зубы, провожая ее насмешливыми улыбками. Скалил зубы мертвый Евгенмихайлович и Фидель, улыбались сгнившими губами ее оставшиеся в Краснознаменном друзья, все люди которых она знала и хоть немного помнила, трупы краснознаменцев лежали до горизонта и алый свет висящий у нее над головой Чигирь-звезды позволял ей видеть лицо каждого из них так ясно, будто она стояла перед ним вплотную.
Летчица стонала, кричала во сне, и успокоилась лишь когда Кипятков аккуратно положил ее голову себе на колени. Был полдень, когда они пришла в себя. Нога Ники распухла еще сильнее, рана Кипяткова опять открылась и заскорузлая от крови тельняшка вновь стала мокрой. Пересиливая себя, они поднялись и тихо пошли вперед, туда, где за заканчивающимся лесом открывалась выжженная, пыльная Пустошь. Каждый из них знал, что у них уже не хватит сил дойти. Каждый из них знал, что не дойти у них нет права.
I
Покрытые плесенью лики святых, змеились трещинами. Усталый Бог не мог видеть ни матроса, ни летчицу, ибо давно лишился глаз, смытых радиоактивными дождями, бьющими через прохудившийся купол.
Церковь была давно заброшена людьми. Не было ни икон, ни крестов, остался только заваливший пол битый кирпич, да блеклые рисунки на мокрых от сырости стенах. Ангелы пали, отвалившись от стен вместе с кусками штукатурки, святые исчезли и все, что читалось сейчас, в свете заходящего за зарешеченными окнами солнца – кусок фрески Страшного суда, с тащившими грешников в ад чертями.
Графини эта церковь нравилась. Нравилась высокой колокольней, на которой дежурили прикрывавшие усадьбу пулеметчики, нравилась железом решеток и дверей, позволявшим держать в церкви взятых бандой пленных. Вот и сейчас двух странных людей, что попали в руки бандитам, расположили именно там.
Графиня вошла в церковь, ступая по битому кирпичу высокими, начищенными сапогами. Подойдя к полуживым пленникам, она села в плетеное, рассохшееся кресло, угодливо поданное ей бандитами. С усмешкой отпустив охрану, бандитка принялась пытливо рассматривать попавших к ней людей: мужчина у ее ног, что лежал без сознания, и девушку в разбитых летных очках, что судорожно приподнялась при ее появлении.
– Не бойся, летунья, взять с вас все равно нечего, так что можешь успокоиться, – летчица попыталась разлепить разбитые губы, но Графиня жестом ее остановила. – Да не трудись ты, знаю я обо всем – парни, что вас нашли, пересказали твои слова. Не взыщи, пока сидеть вам здесь: мне треп про нападение баронов не нужен. Жизнь, ты пойми, так устроена, что надо быть рядом с теми, кто сильнее. Так что, твой фотоаппарат мы отдадим Ахмед-Булату, когда он придет штурмовать город. Да не дрожи, тебя сдавать мы все же не будем. Я сама в неволе была и не хочу вас на такое подписывать. Булату скажем, что никто в падении самолета не выжил, а как вся эта каша кончится, уйдете на все четыре стороны. Да не смотри ты на меня так, работорговцы – твари, их на кишках собственных вешать надо, но если сила сейчас за ними, то мы их держаться и будем. Скажи уж спасибо, что вам жизнь сохраним.
Летчица сплюнула на землю и с трудом подняла на бандитку разбитое лицо:
– Не подавись от щедрости только, с такими одолжениями. А те, кто в Краснознаменном? Тебе все равно, что с ними бароны сделают? Или может я от них чем-то отличаюсь?
Глаза Графини вспыхнули на миг от такой неблагодарности, но бандитка, взяв себя в руки, лишь поудобнее откинулась в кресле.
– Ты от тех людей, милочка, отличаешься только тем, что упала мне на голову и вызвала у меня жалость. А краснознаменцы… Это их война. Всех спасать это по части вон того деятеля, – Графиня махнула рукой на покрытого трещинами Христа, едва видного под грязью на стене, на ее тонких губах зазмеилась улыбка. – А я тебе не Иисус, я так как он кончить не собираюсь.
II
Вечерело. Закат над усадьбой горел кровью. Из заросшего чахлой сиренью парка летели гитарные аккорды, что-то про чистую любовь, слезы матери, зону и подлых мусоров сгубивших молодую жизнь.
Графиня неторопливо пила кофе из фарфоровой чашечки, смотря с балкона на бандитский лагерь.
– Ситуевина-то напряженная, – сидящий рядом с девушкой Маркес осушил стакан водки и, крякнув, захрустел огурцом. – Вся банда знает. Боров с Трофимом, что чкаловых этих нашли, всем растрепать успели.
Графиня вновь пригубила кофе и изогнув бровь посмотрела на Маркеса, явно ожидая продолжения.
– Ну так что? Так и будем держать их под замком? У половины банды в Краснознаменном родня, девки, детей куча понаделанных. Вон, Кислый уже попытался на мотоцикле махнуть в Краснознаменный, предупредить их.