– Мои солдаты! Время закончить нашу атаку! Один, последний удар и город падет в наши руки точно перезрелый плод! Каждого жителя Краснознаменного мы обратим в раба! Мы посадим пойманных людей на цепи, а сами займем их теплые дома и станем их хозяевами! Краснознаменный станет называться отныне Тарен-Саидовском, а статую Ленина мы свернем, поставив на ее месте мое изваяние в три человеческих роста высотой.
Я прикажу сделать его из расплавленных винтовок краснознаменцев, ибо тот, кто слаб, не достоин владеть ни свободой, ни оружием! Вперед! Возьмем же причал!!! Пусть омывающие его воды покраснеют от крови тех, кто встанет на нашем пути!!!
С каждым словом Тарена Саидова, в Краснознаменном становилось все темнее. В конце речи разглядеть можно было лишь силуэты домов в огне, да черную фигуру барона, высвеченную бьющим сзади лучом прожектора. Город вздрогнул: сверху с набатным звоном медленно опустились огромные металлические цепи.
Луч прожектора погас. На Краснознаменный рухнула абсолютная тьма.
Заметались фигуры, Тарен Саидов неуклюже спрыгнул с БТРа и убежал, путаясь в полах слишком длинного халата, двое солдат барона выхватили канат из-под бронетранспортера и, взявшись за него, спешно укатили бронемашину прочь, освобождая место несущим листы фанеры людям. Мимо работорговцев спешно пробежал Кипятков в тельняшке, держащий в одной руке листки бумаги, а во второй здоровенный маузер. Матрос спешно занял свое место возле подтащенного рабочими бомбомета. Наконец все было готово, и бархатные кулисы разошлись в стороны. Вновь загорелся свет.
Сцену театра занимала ржавая баржа с развороченными, пробитыми снарядами постройками на ней.
Кипятков лежал за мешками, уложенными у входа в здание, что было украшено огромным изображением игральных костей. Вывеска «Госпожа удача» была сорвана взрывом и теперь лежала рядом, равно как и некогда висящий над дверью в игорный дом старинный щит с подковой.
За сценой раздалась ружейная пальба, и появившаяся из-за кулис Ника быстро кинулась к матросу.
– Ну, подруга, как город? Держится?
– Больницу отбили. У торговой палаты горят баронские броневики. Только бесполезно все: баррикаду возле гостиницы взяли. Сейчас сюда полезут, причал брать. А возьмут причал, выйдут в тыл и все, конец обороне.
Кипятков скептически посмотрел на укрывшихся за мешками с песком ополченцев.
– Дело табак. У пулеметов пол ленты на ствол осталось, гранат два десятка только на всю баржу, да три бомбы к бомбомету, вот и весь наш арсенал. Эх, Ника, сдается мне «Госпожа удача», это крайне неподходящее название для места, где нас с тобой порешат.
Сцену окрасили отблески огня. Мимо пробежали напуганные краснознаменцы.
– Драпают… – процедила Ника, всматриваясь вдаль.
– А как тут не драпать? – матрос пожал плечами. – Ты гляди, как тот броневик из огнемета поливает. Ишь, пыщет, что твой дракон, аж отсюда жарко. Считаю нашим пролетарским долгом жахнуть по нему на прощание из всех наших огневых средств.
Ника и Кипятков кинули в бомбомет красный как кровь пропановый баллон набитый взрывчаткой и приникли к орудию.
– Опускай левее!
– Ствол ниже!
– Поворачивай! Ага… Ну что, Кипятков, готов?
– Рано. Мы второй раз эту дуру зарядить не успеем.
Звук бронемашины приблизился. Кипятков приник к стволу бомбомета.
– Ждем… Доверни-ка малость ствол… Ждем…
Лязг гусениц наползал на зрительный зал.
– Ждем…
Лязг стал оглушительным. На матроса и летчицу через всю сцену поползла огромная черная тень, а красные прожекторы заметались по декорациям. Музыка оркестра дошла до своей кульминации, а затем все прекратилась. В театре вдруг повисла мертвая, гробовая тишина.
– Вот теперь пора, – отчетливо разлетелся по сцене голос Кипяткова.
Бомбомет вздрагивает, выплевывая густое облако белой пудры. Выстрел, словно гром, разносится по залу, звук мечется, бьется об потолок, стены, начинает стихать, но секундная пауза после него заканчивается и баржа озаряется рубиново-багровыми прожекторами. Под невообразимый грохот из-за сцены, позади Ники и Кипяткова падают картонные шестерни и бронелисты.
Летчица и матрос обнимаются, а затем вновь заряжают бомбомет, стреляя по опешившим врагам. Зал аплодирует, свистит.
Ника вскакивает из укрытия, смотря на дело их рук.
– Ого, как полыхнула машина.
– Ага, прям как огонь мировой революции. А хорошо у них пехота горит с ней за компанию… Прям глазу приятно… Ну что? Выходит, живем!
– Горит, да не вся, – Ника с печалью посмотрела вперед. – Они все равно идут в атаку.
Улыбка исчезла с лица матроса, когда он посмотрел из-за укрытия.
– Да… Рано мы порадовались. Давай Ника, еще баллон остался, отстреляемся по ним, пока время есть. Да, держи-ка мой ТТ: у меня еще в карабине патроны остались. И давай попрощаемся. Потом уже не успеем.
Свет погас. Сцена ушла в темноту. Затрещали и быстро смолкли пулеметы. Несколько раз пролаял карабин. Грохнул ТТ. Повисла полная тишина.
Свет вернулся снова, и сцену заполнили болезненные ломкие тени. Бомбомет валялся перевернутым, а вокруг лежали тела защитников и атакующих.