- Сперва я должна его прочитать. Может, он наврал тебе с три короба, а ты, тюфяк, и уши развесил, - заупрямилась девушка, и Ян сразу же почувствовал мороз по коже, словно чужой взгляд, и правда, чувствовался спиной, затылком, всем телом. Не очень приятное ощущение, от которого у слабого духом человека сразу же подкосились бы ноги или же закружилась голова, и Ян даже хотел, чтобы так было, чтобы изморозь уступила жару, чтобы вспыхнули щеки, а после он бы водил по ним золотым колечком, снимая, как говорят, сглаз, чтобы он оказался обычным, не имеющим отношения к магии, чтобы то, что с ним произошло, оказалось лишь дурным сном, чтобы он был просто человеком. Но, увы, словно противореча и отчаянно сопротивляясь его желаниям, магия мольфара отреагировала на чужеродную молниеносно, защищая не только мольфара, но и маленькую жизнь внутри него: синее пламя медленно поднялось из глубин его души, в которых юный маг так старательно прятал свой проклятый дар, и обожгло хрупкие нити, превращая их в пепел, а после потянулось по следу, клубясь, напирая, опаляя свои жаром. Пусть и на песчинку, но он все-таки не успел, с каждым месяцем беременности контролировать свою силу было все труднее, и пламя крыльями окутало его тело, словно живой щит, руша ту хрупкую иллюзию нормальной жизни, которую он обрел на этой земле.
Сорочка выскользнула из рук, плюхнувшись в ушат. Капельки воды скользнули по магическому ореолу, превращаясь в пар. Тело застыло, подобно статуе, прекрасное в своем изображении и безобразное в своей сути. Воздух замер в груди, нажимая на сердце и вынуждая его остервенело толкаться в ребра, разрывая мышцы и ломая кости. Или, может, это сердце своим шальным ритмом забило дух, распирая легкие и бешено стуча о грудную клетку?
Ян не хотел поворачиваться, не хотел видеть, боялся смотреть в глаза тем, чьи взгляды, определённо, сейчас изменятся. Если беты и не знают, кто такие мольфары, то даже сам факт того, что его объяло и защитило пламя, уже был неестественен, не говоря уж о том, что его увидел не просто деревенский мужик, а чародейка, которая просто не могла не знать большинство существ мира магического.
Бежать. Только вперед и не оглядываясь. Так, как есть. Босиком, в льняной рубахе и парусиновых штанах, посыпав голову пеплом. Да, все вокруг него, за ним, после него превращается в пепел. Его жизнь обычного омеги – пепел, потому что обычным он уже не будет никогда, и нет ему пути в Равену к тем, кто был его семьей. Его жизнь в Аламуте – пепел, ибо все соединяющие мосты сожжены. Плен в Тул – пепел несбывшихся надежд, который развеялся, но не исчез бесследно, оставив после себя выжженный ореол на его душе. Его папа – пепел, прах и тлен, из-за него и ради него, в искусной вазе на постаменте перед взором врага, словно глум над теми идеалами, которые Завир отстаивал до последнего выдоха. Его чувства, его любовь, его доверие – все пепел, из пепла восстало и в него же вернулось, и если он снова надеялся, что что-то изменится, то его мечты и надежды тоже были обращены в пепел. Похоже, в этом мире, куда бы он ни пошел, шлейф из пепла будет тянутся за ним, каждый раз становясь причиной новой искры.
- Ты чего ребёнка пугаешь, ведьма, - не зло, но с укором, даже без толики удивления, без тени страха, без дрожи, разве что чуть рассерженно, без обвинений, только в сторону чародейки, без презрения и пренебрежения. И пепел пал, осыпался к ногам, а сам Ян медленно повернулся, ещё не веря в то, что его ложь так легко была прощена, и готовясь к тому, что, на самом деле, ловушка захлопнулась ещё тогда, когда он назвал этому странному человеку свое настоящее имя.
- Молчи уже, косолапый, - проворчала чародейка, медленно выходя из своего укрытия и почему-то стеснительно теребя передник.
- Вот все у тебя не по-людски, - таки оставил за собой последнее слово Йван, хмуро плетясь за ведьмачкой, хотя… Смотря на хрупкую девушку перед собой, Ян не мог назвать её ни ведьмой, ни кудесницей, ни чародейкой. Мелкая, едва ли старше его самого и уж точно ниже, а на фоне Йвана так и вообще кажущаяся тростинкой. Рыжая, но не огненная, как он, а, скорее, словно волосы осыпали ржавчиной, с толстенной, даже с виду тяжелой косой, россыпью веснушек по всему лицу и большими зелеными глазами в обрамлении рыжих же ресниц. А ещё она была теплой. Хмурила свои рыжие брови, поджимала пухлые губы, морщила веснушчатый нос и смотрела на него из-подо лба, при этом сложив руки на груди, но не было в этой девчонке ничего воинственного и недоброжелательного. Комок тепла и света, к которому так хотелось потянуться. Пульсирующий силой сотен добрых и угодных дел. Пропахший таким уже знакомым и волнительным ароматом свежескошенных трав. Излучающий надежду, окутывающий верой, дарящий любовь.
