Подошла к нему, встала напротив и строго посмотрела. А за её спиной, и правда, как медведь, топтался Йван, виновато поглядывая на него и слегка укоризненно косясь на рыжую макушку. Тепло переполняло его, оно лились и струилось, текло по венам из воздуха и магии, касалось его кожи солнечными лучами, слепило глаза своим светом и тонкими нитями пробивалось сквозь толщу льда, за которым отчаянно, срываясь и замирая, но все ещё билось его, живое сердце. Не стоило поддаваться и тянуться навстречу, ведь сколько раз он уже открывал душу для подобного света дружбы или любви и им же был сожжен, превращен в тот же пепел, который все ещё вился вокруг него, окутывая плащом из своих хлопьев, но в то же время было такое чувство, что если раньше внутренний холод помогал ему, то теперь он его тяготит.
Это ощущение было похоже на крылья, словно раньше, когда он был всего лишь Яном Риверсом, омегой из Венейи, эти крылья никак не могли пробиться наружу, постоянно зудя, но и не раскрываясь – так давала о себе знать сокрытая в нем и не находящая выходя магия. После, в Аламуте, подпитанные заботой, нежностью и любовью того, чей свет опалял, но не сжигал дотла, они начали прорастать, раскрываясь у него за спиной и побуждая видеть и чувствовать мир таким, каковым он до этого его не видел и не чувствовал – да, в месте, где все было пропитано магией, синее пламя уже струилось в его венах вместе с кровью, просто он этого не понимал, считая это ощущение страстью.
Тул не сломил его крылья, нет. Кажется, именно среди демонов они окрепли и распустились на весь свой разворот, и дело было даже не в том, что его магия мольфара пробудилась именно в Тартарии под цепким взором алых глаз императора Рхетта. Возможно, причиной стали его стремления и цели, мотивы и желания, то, что он отчаянно, всем сердцем, хотел защитить своего ребёнка. Думать же о том, что крылья из его спины выдернул и развернул Рхетт, почему-то не хотелось. Да, у него были сильные крылья, которые не позволяли ему упасть на спину или же потерять надежду, но возвращение в Аламут сломало их, вогнало стальные болты в кости, вывернуло их из суставов и посыпало кровоточащие раны солью, а сами крылья были сожжены на том, что менестрели называют жертвенным алтарём любви, вот только его собственный алтарь был не жертвенным, а закланным. Теперь он был переполнен магией, но сил на то, чтобы её принять и использовать, не было, ибо свежа ещё была память о том, как она ему досталась, как не было и крыльев, чтобы уверенно и смело парить на её волнах… до этого момента не было.
- Он мольфар, Йван, - пнув мужчину локтем, прошептала ведьмачка, при этом вроде как смотря и на него, и ему в лицо, но не в глаза, словно его взгляд был подобен гипнотическому взору вампира, - а мольфары, знаешь ли, считаются истребленным видом магов, - нет, он не почувствовал разочарования, скорее, был готов даже к худшему, пусть тепло чародейки и не угасло, но оно стало менее щедрым, да и, по сути, сколько ещё он будет убегать от правды. Его мальчик скоро станет большим, и быстро с животом не побегаешь и не поскитаешься. Магия его сына чуть ли не с момента зачатия вырывается наружу, с каждым днем удержать её все труднее, да и собственная тоже мечется внутри, словно ей тесно. Ещё бы ей не было тесно! Он же отказывается от неё, отторгает, использует лишь крохи, например, для того, чтобы изгнать злыдней, вся его сущность мольфара противится такому расточительству, ведь что такое низшие бесы по сравнению с его силой? Да он их должен лишь шорохом своих одежд испепелять дотла… Да, как оказалось, мольфарам тоже свойственны пороки, и один из них – гордыня, победив которую, очевидно, можно стать великим чародеем или же, наоборот, пасть духом. Самому Яну было все равно, он не собирался использовать свое пламя на ком-то, кроме шкодливых духов, или же применять его где-нибудь, кроме быта. Задушить в себе магию казалось правильным, чтобы больше никогда не увидеть на себе взгляд, который смотрит сквозь тебя.
- Он – дитя, - пробасил Хромой, потирая бок скорее для приличия, нежели потому, что почувствовал что-то более болезненное, чем укус комара, - и совсем не выглядит истребленным, - мужчина прищурился – этот человек явно не боялся смотреть в глаза кому бы то ни было – и Ян даже назад бы отступил, если бы не ушат, полный воды и замоченного белья. – Ну, разве чуток бледноват и худоват, так это исправить можно, - святорус хохотнул, - в баньку его, да кормить посытнее, так ещё к весне и женим… – Йван запнулся, озадачено почесывая макушку. – Ну, в смысле, замуж выдадим.
