Вопреки здравому смыслу операция состоялась: Алкивиад, жаждущий олигархической революции, готовился ответить демократическому вызову подлостью на подлость, интригой на интригу, коварством на коварство. Почему? Олигархия установилась в истерзанных Афинах и без Алкивиада. Писандр, не лишенный здравомыслия афинянин, добился «более разумного режима», при котором обязанности распределялись среди ограниченного числа лиц, входящих в совет из четырехсот членов, набранных путем жеребьевки в придачу к нескольким президентам. Как и многие другие реакционные режимы – на протяжении своей дальнейшей жизни я смогу в этом удостовериться, – этот насильно заставил признать себя во имя воздержанности, чтобы препятствовать моральному разложению. Результат? Этот суровый режим, называемый олигархией четырехсот, подавил всякую легальную оппозицию и приступил к беззаконным арестам и казням.
Демократы, вроде Сократа и меня, не оставляли мысли свергнуть олигархию. В этом нам помогали два человека: Алкивиад, который говорил от имени Тиссаферна, и царь Агис Спартанский, который находился в форте Декелия и выпроводил афинских послов, отклонив их мирные предложения. В действительности эти двое поняли, что тогдашнее правительство не может адекватно представлять Афины, охваченные одновременно внешней и гражданской войнами.
Тогда, имея в виду существование двух городов – олигархических Афин в Афинах и демократических Афин в изгнании на острове Самос[59], – Алкивиад прибег к помощи сил, имеющихся у Афин на Самосе. Благодаря воздействию, которое он оказывал на сатрапа, его сочли человеком, ниспосланным богами, и изгнанник стал воплощением надежды. После нескольких решающих сражений в Афинах была восстановлена демократия.
Народное собрание проголосовало за возвращение Алкивиада. Он мог вернуться сразу.
Однако, внезапно проявив осторожность, он выждал четыре года.
В тот день мы – Дафна, наши дети и я – отправились на пристань Пирея. То, что им предстоит увидеть Алкивиада, этого легендарного человека, который с самого их рождения был предметом множества споров, переполняло наших отпрысков возбуждением. Если у моего старшего, Милона, крепкого двадцатичетырехлетнего парня, еще сохранились какие-то воспоминания, то Софрониску и Эвридике Алкивиад представлялся каким-то баснословным существом, обладающим всеми вообразимыми достоинствами или недостатками и сыгравшим важную роль в жизни не только Афин, но и их собственных родителей. Сократ и Ксантиппа тоже пришли с нами: Сократ – чтобы наконец вновь обрести своего дорогого ученика, а Ксантиппа – чтобы следить за Сократом, который мог не сдержать порыва чувств.
Отсутствие Алкивиада имело такое же значение, как некогда – его присутствие. Его имя передавалось из уст в уста; обожаемый, ненавидимый, пробуждающий зависть, он вызывал любые чувства, кроме равнодушия, и давал пищу эротическим фантазиям и политическим страстям. Испытывая одновременно влечение и отторжение, афинское население не могло без него обходиться.
Весной Еврипид в некотором смысле подготовил возвращение Алкивиада, обратив на изгнанника внимание публики и вызвав к нему сочувствие. Последняя созданная им для Больших Дионисий трагедия «Финикиянки» глубоко нас потрясла. Повествуя о братьях, которые до самой смерти противостояли друг другу, она рассказала нам о нас. Не только символически изобразила наши раздоры, но и наглядно продемонстрировала смертоносную логику братоубийства: преступления порождают преступления, ненависть проистекает из ненависти, единоборство не заканчивается единодушием, поскольку взаимопонимание достигается путем согласия, а не сражения. Наша гражданская война между сторонниками олигархии и защитниками демократии, изображенная в трагедии как противостояние двух сыновей Эдипа, Этеокла и Полиника, доказывала жестокую точность предсказания Дельфийского оракула: «И весь за ним твой царский род погибнет»[60].
Дерек вновь появился в Афинах, чтобы исполнить роль Иокасты в трагедии Еврипида. В этой версии мифа Иокаста, мать, а затем супруга Эдипа, выражала скорее материнское, нежели политическое здравомыслие. Ее сыновья Этеокл и Полиник в соответствии с данной друг другу клятвой должны были чередоваться на фиванском престоле. Однако Этеокл, старший брат, который первым получил власть, отказался уступить ее младшему, как было договорено. Бежавший в Аргос Полиник поднял там войска, чтобы напасть на Фивы и забрать то, что ему причитается, – узурпированное братом правление, и осадил семивратный город. Как тут не признать в образе изгнанника Алкивиада? Полиник, страдающий вдали от родной земли, нашел слова, которые взволновали нас: подобно Одиссею, он пел о ностальгии, что по-гречески означает «тоска по родине», и вызвал наше сочувствие. Как и Алкивиад, он мечтал возвратить себе свой город, пусть даже ценой объявления ему войны.
