Многие мои друзья, начиная с Сократа, усмотрели в этом оправдание Алкивиада, потому что никогда прежде ни один трагический поэт не изображал отстраненного от власти Полиника с такой симпатией. Я, в отличие от них, не заметил в этой трагедии подобного посыла; на мой взгляд, Еврипид изобличал столкновение честолюбцев: оба брата совершали опасную ошибку, поскольку каждый полагал себя единственным легитимным обладателем власти.
Иокаста – изображающий ее Дерек – использовала всю свою энергию, чтобы примирить сыновей и тем спасти Фивы. Старая, в черных одеждах, с редкими волосами – почти лысый парик над мертвенно-бледной маской, – она страдала, видя свою разодранную в клочья семью. Принудив сыновей к перемирию, она призвала их к себе. Преисполненная мудрости и прозорливости, Иокаста действовала не как чудовище, а как хорошая мать, как голос разума.
Возможно, поэтому Иокаста в исполнении Дерека нисколько не убедила меня. Кроме того, что его явно не вдохновляла роль прародительницы – Иокаста была не только матерью, но и бабушкой Этеокла и Полиника, потому что зачала их со своим сыном Эдипом, – изображение сдержанности по-прежнему было ему чуждо, а призывы к примирению не соответствовали его характеру. Без чрезмерности, без пароксизма, без неистовой жестокости, лишенный высокопарного исступления, он становился средним актером и больше декламировал, нежели воплощал. Когда он декламировал: «Из демонов ужаснейший теперь твоей душой владеет – Жажда чести. Оставь богиню эту!» – его голос показался мне тусклым, будто в нем отсутствовала плотность, сам звук. Произнося эти мелодичные стихи: «Ты одурманен ею и не видишь другой прекраснее ее богини, что Равенством зовется на земле. Среди людей она так мирно правит, друзей она и ратников роднит и с городом связует город вольный», он не сумел подавить зевок. Ему попросту было скучно.
В конце пьесы посредничество Иокасты терпело крах (тем более в исполнении Дерека): братья вступали в бой и погибали. Над их мертвыми телами Иокаста убивала себя, добавляя кровь к крови: в этот момент игру Дерека оживляла искорка жестокой радости.
Я тотчас бросился за кулисы, решив с ним поговорить, пусть даже таким образом я разоблачу себя, однако он, более обычного неуловимый и осознавший, что исполнил роль посредственно, уже исчез. Так что я оставался в неведении, почему он так яростно старался разрушить репутацию Алкивиада.
А теперь мы терпеливо ждали на пристани Пирея, глядя на лазурное море, что плескалось на скалистой отмели, и я размышлял, не настал ли момент раскрыть все, что я знаю, и обезвредить брата. Я слишком долго тянул. Он ничем не заслужил моего молчания.
Полдень. Солнце метало отвесные лучи. Никакой тени. Никакой прохлады. Прибыв из Афин, мы, сотни человек, в ожидании стояли на пристани – было так тесно, что мы едва могли пошевелиться. День обещал быть насыщенным: это будет день сплошного трепета, когда ощущаешь, что вот-вот произойдет нечто из ряда вон выходящее. Мы стояли беспорядочной, шумной и беспечной толпой, которая колыхалась сильнее, чем волны у нас перед глазами. По мнению некоторых, Алкивиад, единственный виновник всех наших бед, не был желанным гостем, а его прибытие наверняка вызовет новые несчастья. Однако большинство радовалось предстоящей встрече с блудным сыном, этим ниспосланным богами кумиром Афин, поспешно приговоренным и несправедливо изгнанным, жертвой неуемной озлобленности и ограниченности, которые и погрузили наш город в хаос.
Мы вглядывались в морскую даль, в ее сверкающую синеву, оттенки которой смягчались у линии горизонта.
Там уже виднелись паруса. Суда безмятежно приближались. Их кили ласкали волны. В волны осторожно погружались весла. При редких порывах ветра паруса издавали звуки, напоминающие фырканье коней.
Один корабль, как разведчик, прокладывал на морской глади ровный, шелковистый путь для остальных. Следующие за ним двадцать судов были украшены ослепительно сверкающими эмблемами победы и щитами на бортах. Флагман шел под высоким алым парусом: там на носу гордо стоял Алкивиад. В кильватере тянулись отбитые у неприятеля галеры, которые в еще более значительном количестве перевозили знамена и знаки побежденных войск и ростры уничтоженных кораблей. Их было не меньше двух сотен. Хрисогон, победитель на Пифийских играх, задавал такт гребцам игрой на авлосе, звук которого был таким мощным, что казался пронзительным. А трагический поэт Каллипидес своим звенящим, как медь, голосом подавал команды. Оба они были в прямых расшитых цветных туниках – обычном облачении для состязаний.
Наконец первые корабли отдали якорь. Напряженная толпа в нетерпении затаила дыхание.
