Я на расстоянии наблюдал за Алкивиадом: он, хотя и великолепно организовал свой триумф, приближался к порту с опаской. Когда форштевень завис над пристанью, Алкивиад не сошел с корабля. Стоя на носу, он настороженно вглядывался в толпу, взглядом ища своих близких в толпе. И согласился ступить на пристань, лишь когда его родные и друзья, Сократ, Ксенофонт, Критий, его двоюродный брат Эвриптолем и я – все те, кто добивался его возвращения, – стали подавать ему знаки, размахивая руками. Он знал, что те, кто изгнал его, тоже здесь. Не обращая никакого внимания на других стратегов, люди с криками радости и аплодисментами бросились навстречу Алкивиаду и украсили его венками и цветочными гирляндами. Он попытался пробиться к нам, но, как обычно, был подхвачен толпой, которая чествовала его и мешала сдвинуться с места. Те, кому не удавалось приблизиться, вставали на цыпочки и вытягивали шеи, не спуская с него взгляда; старики указывали на него более молодым, которые еще никогда его не видели. Всеобщее ликование сопровождалось слезами в память о пережитых драмах. Все наперебой твердили, что сицилийский поход не потерпел бы неудачу, если бы Алкивиаду позволили вести операцию и командовать армией.
Алкивиад добрался до Сократа и надолго прижал его к груди. После чего обнял меня, трепеща от волнения, – и это невозмутимый завоеватель! Я заявил, что он совершенно не постарел. Он тоже всмотрелся в мои черты и отметил в них такую же странность. Годы пощадили нас. Заговорщицким тоном он шепнул мне на ухо:
– Ты же видишь, Аргус, мы с тобой оба бессмертны. С тех пор как мы пережили чуму, время о нас забыло.
Так ли это? Свидетельством правоты Алкивиада был его лучезарный вид. Проворно повернувшись к Дафне, он в знак приветствия подмигнул. По-видимому, подобная фамильярность не понравилась моей супруге, потому что она тотчас отвела взгляд.
– А где же прячется ваша маленькая прелестница?
Я понял, что он говорит об Эвридике. Его интерес к моей семье в очередной раз глубоко тронул меня. Я подхватил стоявшую у меня за спиной восьмилетнюю дочку и представил ему:
– Это Эвридика.
Алкивиад рассмотрел ее, и его ярко-голубые глаза округлились.
– Твой папа сказал правду, Эвридика: ты неземная красавица. Можно тебя поцеловать?
Вместо ответа моя малышка бросилась в объятия Алкивиада и запросто поцеловала его в щеку.
– Клянусь Аполлоном, – с восхищением воскликнул он, – она совсем не дичится!
Тут в разговор вмешалась Ксантиппа. Она властно поставила девочку на землю.
– Да, не дичится. Но мы ее научим. Невозможно сразу обладать всеми достоинствами.
– Ах, моя драгоценная Ксантиппа! Какое наслаждение снова видеть, что ты верна себе и все так же приветлива! Кстати, знаешь, ты и внешне совсем не изменилась.
– Ну да, я и в двадцать выглядела старухой. Теперь, когда я возрастом сравнялась со своим лицом, все говорят, что я как двадцатилетняя.
– Довольно шуток, – пробурчал Сократ. – Идемте на ассамблею.
На песчаном пляже Пирея нас ожидали лошади. Мы поспешно двинулись в путь, составив почетный эскорт Алкивиаду, озабоченному, как бы чего не случилось, поскольку, хотя и избранный стратегом, официально он по-прежнему был приговоренным к смерти.
И вот он появился перед собранием. Посетовав – впрочем, сдержанно и не слишком настойчиво – на афинян, он приписал свои невзгоды зависти, затем припомнил злокозненные планы кое-каких врагов и призвал народ набраться смелости. Афиняне вручили ему золотой венок, объявили верховным главнокомандующим на суше и на море, вернули ему имущество, дав во владение обширные сельскохозяйственные угодья, и преподнесли множество даров, после чего велели жрецам из рода Эвмолпидов снять изреченные в его адрес проклятия.
Вечером, когда в доме фатоватого Крития мы праздновали возвращение Алкивиада, тот в который раз продемонстрировал нам свою склонность к соглашательству. Отдельные ворчуны принялись нападать на него, утверждая, что в действительности богам не слишком нравится, что он вернулся: Афина не удостоила его возвращение своим присутствием и даже не одарила его ни единым взглядом, а провела день, так и не показавшись из-под покрывала. Этот аргумент был притянут за уши, поскольку двадцать пятое число месяца таргелиона совпадало с ежегодным праздником Плинтерий: в этот день в храме Афины на Акрополе производили уборку, снимали со статуи богини одежды и украшения и торжественной процессией, в окружении юношей и девушек, несли ее под покрывалом к морю.
– Это что еще за россказни? – возмутился Алкивиад.
– Ты вернулся в недобрый день, – ответил Сократ.
– Неужто мне следовало заниматься подобными расчетами?
– Так не удивляйся последствиям своей беспечности, Алкивиад. Похоже, здесь все религиознее, чем ты. Ты чересчур вольно относишься к отправлениям культа. Как ты думаешь, почему без тени сомнения именно тебе приписывают оскопление Гермесов? А потом и пародию на мистерии?
– Да, кстати! – воскликнул Алкивиад, возведя глаза к потолку. – Нашли ли за время моего изгнания того, кто это совершил?
