Дальнейшее принадлежит легенде Кикладских островов. Эвридика унаследовала дело Аймения, взяла на себя командование его отрядами и стала знаменитой пираткой. Необузданная и в то же время справедливая, она бесстыдно завладевала огромными кораблями, затем поровну распределяла добычу между пиратами, не забывая даже тех, что оставались на суше, а также родственников погибших. Как и Алкивиаду, ей не слишком нравились законы, кроме тех, которые издавала она сама. Все вокруг судачили о женщине, проявляющей исключительно мужские качества. Она поражала, возбуждала любопытство и завораживала. Ее сравнивали с Артемисией, правительницей Галикарнаса, столетием раньше победившей персов в битве при Саламине.
Должен признаться, хотя перемена, произошедшая в моей дочери, сбивала меня с толку и пугала, я не мог не преклоняться перед ее феноменальной отвагой. Я же видел, до какой степени женщины были низведены до второстепенного, подчиненного положения в Афинах. Сама мысль о том, что одна из них бросила вызов условностям, взяла на себя командование сбирами, которые без колебаний выказывали ей свою преданность, и соперничала в дерзости и жестокости с самыми ужасными флибустьерами того времени, ошеломляла меня.
Между прочим, я догадывался, что Ксантиппа, хотя тревожилась не меньше моего и каждодневно молила Зевса защитить Эвридику, все-таки тайно восхищалась племянницей. В сознании вдовы Сократа моя дочь подхватывала факел ее борьбы за то, чтобы женщины наконец заняли свое достойное место рядом с мужчинами и считались равными им.
Ксантиппа слабела. Она никогда не жаловалась на упадок сил и ухитрялась забавлять и даже удивлять меня. Никогда еще я не имел столь приятного и ненавязчивого общества.
Когда Ксантиппа спала – она все чаще и чаще проваливалась в сон, – я спешил в луга, к старым масличным деревьям, чьи покрытые трещинами стволы служили убежищем пчелам. Поначалу меня интересовал мед, но с каждым разом все больше увлекали подробности их сложно устроенной жизни.
Иногда вдруг появлялась Эвридика. Она приносила тетушке драгоценные подарки, осыпала ее поцелуями, а затем внимательно оглядывала меня и восклицала:
– Да ты прямо молодец! Вообще не стареешь!
Из принципа я возражал. Она перебивала меня:
– Да ладно! К счастью, ты мой отец. Иначе я бы набросилась на тебя.
– К счастью, я твой отец…
Ксантиппа возводила глаза к небу. Со временем Алкивиад полностью завладел духом и внешностью своей дочери, а всякое сходство с Дафной странным образом исчезло.
Настало утро, когда Ксантиппа угасла у меня на руках.
– Кто ты такой? – выдохнула она.
Сказать ли ей правду? В конце концов, она имеет право знать. Там, куда она направляется, ей вряд ли доведется предать меня.
И тогда я начал свою исповедь. Рождение на берегу озера, разочарование в отце, его патологическая порочность, мой единокровный брат Дерек, мой дядя Барак, потоп… Она зачарованно слушала, как будто я рассказывал ей самую прекрасную сказку. Потом я вспомнил молнию, которая ударила меня, Бавель, Страну Кротких вод и царицу Кубабу. Я почувствовал, что мой рассказ удерживает в Ксантиппе жизнь. Нимрод и Авраам тоже заинтересовали ее. Описывая Нуру, ее очарование, любовь, ее хитрости и капризы, я почувствовал, что Ксантиппе хотелось бы прокомментировать мой рассказ. Наконец, я поведал ей о своем прибытии на берег Нила, знакомстве с Египтом, фараоном и…
Она испустила последний вздох.
Я закрыл ей глаза и долгие часы неподвижно предавался размышлениям. Когда тело Ксантиппы остыло настолько, что показалось мне чужим, я осторожно перенес ее на ложе.
И стал молиться.
Я просил сам не знаю кого, благодарил за то, что мне выпала возможность встретить Ксантиппу, умолял хорошо принять эту женщину в ином мире, где ее уродство никого не ужаснет, не скроет больше ее прекрасной души и не заставит ее страдать.
Я увлекся пчелами.
Эвридика навещала меня все реже. Если бы ей и хотелось проводить со мной больше времени, она лишилась такой возможности с тех пор, как у нее появился большой флот, а ее отряд превратился в войско. Она даже основала в Иллирии деревню, где впоследствии сможет разместить своих людей и сокровища.
– Когда владеешь лишь одним суденышком, тебя называют пиратом. Если у тебя сотня кораблей, тебя называют завоевателем. Поехали со мной в Иллирию, папа.
– Я остаюсь со своими пчелами.
Мое бытие упростилось. Много солнца. Ветра. Ульев. Я любовался неутомимыми труженицами, которые жили, разнося пыльцу, делали мир прекраснее, украшая его цветами и расцвечивая наш остров множеством красок. Соседство с пчелами представляет собой рискованный поединок, ведь человек не приручает их – разве что эксплуатирует. Я научился находиться рядом, не вызывая у них тревоги.
Однажды вечером мне сообщили, что судно Эвридики, которая не появлялась на Тире уже несколько лет, атаковали афиняне. Оно потерпело кораблекрушение. Ни один член экипажа не выжил.
