Эта новость поразила меня, однако теперь я понемногу вспоминал время, проведенное с Эвридикой, смог мысленно увидеть ее в далеком детстве, когда она больше походила на Дафну, чем на Алкивиада; когда ее еще не заботили преуспеяние, власть и слава. Смерть возвращает нас в юность наших ушедших.
Я вернулся к пчелам.
Они стали единственными моими спутницами на долгие годы, когда я вел себя не менее целомудренно. Чтобы обмануть свою потребность в женщине, я удовлетворял сексуальное влечение по примеру пастухов: вместо того чтобы орошать землю вином, я время от времени изливал на нее семя, не нанося вреда ни траве, ни своему здоровью[70].
Каждое утро, едва разомкнув веки, я тотчас видел перед собой роскошный пейзаж, заключенный между ослепительным Эгейским морем и антрацитовыми наслоениями лавы. А затем шел к своим ульям. Я сливался с вселенной пчел – ведь хотя бы они не покинули рай земной. Тысячелетиями для них ничего не менялось. Время было не властно над ними. В их фасетчатых глазах века длились не больше, чем дни. Их общество, неуязвимое для бунтов, невзгод и потрясений, существовало само по себе, стабильное, организованное, со своей иерархией. Ни одна пчела не стремилась ни к свободе, ни к выгоде. Ни одна пчела не проявляла ни честолюбия, ни досады.
Рядом с этими существами, живущими в бесконфликтном обществе, я излечивался от людей, от их государств, режимов, правительств… и их спеси. Чем больше я узнавал людей, тем больше ценил насекомых. Чем глубже познавал Историю, тем глубже проникался Природой. В сущности, боги сделали людям странный подарок, предоставив нам свободу. Какая удача – быть запрограммированным! Удавка инстинкта лучше сомнительной авантюры.
Глядя на этих покорных пчел после десятилетий жизни в Афинах, я пришел к мысли, что свобода ведет только к деспотизму.
Движемся ли мы наугад?
Я задал себе этот вопрос, вновь ступив на пристань Пирея, уверенный, что прибыл сюда ненадолго, только чтобы сделать необходимые покупки, и сразу вернусь на остров. Впрочем, напомнил я себе, продираясь сквозь праздношатающуюся толпу, не предсказала ли мне дельфийская пифия, что часть меня умрет в Афинах? Моя исключительная привязанность к Нуре заметно ослабела в этом городе, и без нее я был счастлив. Да, вопреки всякому ожиданию Афины подарили мне истинное блаженство. А потом всего лишили. Принесшие столько в мою жизнь Дафна, Алкивиад, Сократ, Ксантиппа и Эвридика оставили меня печальным, оглушенным, обескровленным; новых встреч я больше не искал. Только восхищение природой и красота мира каждодневно поддерживали меня, когда я оказался взаперти на своем острове: я втягивал в легкие свежий рассветный воздух, следовал за огнем космоса, подставлял лицо полуденному свету, насыщался солнцем, водой и землей, плавал, бегал, валялся в траве, наблюдал за пчелами, лакомился медом и вгрызался в спелые плоды.
Однако, едва ступив на пристань, я ощутил укол в сердце: все здесь было мне знакомо. Различать шум города сквозь звуки постоянной работы порта, улавливать ту энергию, что не дает грузчикам и торговцам остановиться, слышать этот тягучий аттический диалект греков с хрустящими на зубах согласными, вдыхать этот воздух, где смешиваются испарения водорослей, морской соли, простокваши, подгнившей дыни, корабельной смазки и жареного мяса, – все настолько пленило меня, что я удивился, как мог так надолго этого лишиться.
Мне понравилось плутать по афинским улочкам, таким горячим и сухим, что они распространяли зловоние. Я купил нужные инструменты, но не вернулся прямой дорогой в порт. Что еще поразительнее, я точно сомнамбула зашел на постоялый двор и снял комнату в твердой уверенности, что завтра снова взойду на корабль. Осмотр этого с виду очень посредственного обиталища, ветхие дощатые стены которого позволяли любому вору просунуть сквозь щель ловкую руку, погрузили меня в ностальгические воспоминания о нашем с Дафной прибытии сюда из Дельф, где с первого взгляда нас молнией поразила любовь.
И тогда я осознал, что выздоровел: я мог без грусти думать о своих ушедших. Наоборот, воспоминания о них стали радостью. Вместо того чтобы стенать об их утрате, я наслаждался тем, что когда-то встретил их. Завершился ли мрачный период скорби? Наконец-то реальность представлялась мне роскошной тканью, чья наружная поверхность являла настоящее, в то время как на исподе возникало прошлое, и его померкнувшим моментам память возвращала четкость.
Я бросился на улицы и двинулся по городу вслед за красной нитью своих воспоминаний. У меня вдруг появилось желание остаться здесь. Остров, который прежде казался прибежищем, неожиданно представился мне тюрьмой. Не отдавая себе отчета, я бежал из нее, по ничтожной причине взойдя на корабль до Афин.
Почему у меня вновь появилось желание?
Не нужно оправдывать свою волю к жизни – она сама все оправдывает.
Чего мне хотелось?
