И правда, почему я уходил? Она настаивала, чтобы я нашел себе занятие в Афинах, и будь что будет. Она была готова пожертвовать гражданством будущего потомства и наплевать на гнев Ксантиппы и Сократа. В конце концов, мегера-сестрица чихвостила ее с детства.
– Потом ты станешь упрекать меня, Дафна.
– Да что ты!
– В один прекрасный день начнешь меня ругать.
– Когда? Через десять лет, через двадцать, через тридцать? А до тех пор мы проживем счастливо, Аргус!
Для нее важна была только наша любовь. Решившись бросить свою семью, она хотела создать новую, со мной. Я яростно сопротивлялся.
– Ты больше не любишь меня, Аргус.
– Чушь!
– Я тебе надоела. Это понятно: я не так уж хороша, со мной не так уж интересно.
Привыкнув по доброте душевной обвинять себя во всех неурядицах, она искала в себе причину того, что считала моей холодностью, терзаясь, что не смогла внушить мне прочной привязанности. Она старательно обесценивала себя; это приводило меня в отчаяние, и эти непредвиденные отголоски моего молчания я ставил в вину себе. Только что готов был жениться, а теперь мне не терпится бросить ее и уехать из Афин. Но как я мог объяснить ей свое намерение бежать? Как признаться ей напрямую, что провал нашего замысла – присвоения личности Пазеаса – напомнил мне, что оставаться в городе, где находится человек, которого я боялся больше всего на свете, было чистым безумием? Хуже того: упомянув о Нуре и признавшись, что бегу из Афин, дабы улизнуть от возлюбленной, с которой пререкаюсь из века в век, я объясню загадку еще большей тайной… Рассказав о своем бессмертии, ситуации странной и сомнительной, я собью Дафну с толку, но, открыв безумную Нурину власть над моей жизнью, я и вовсе ее запугаю. Выдержит ли она, если я поведаю, что некая женщина владеет моим сердцем настолько, что я всю жизнь либо убегаю от нее, либо ее разыскиваю? Я всегда двигался лишь с мыслью о Нуре, куда бы ни шел, что бы ни делал, даже когда устремлялся в объятия другой. Такое соперничество раздавит нежную Дафну, чья кожа источает аромат майорана, и неизбежно подорвет ее доверие и ко мне, и к себе самой.
Сократ меня избегал. Прежде он радовался нашим встречам, теперь же при виде меня бросал пару незначащих слов и отворачивался. Опасения Ксантиппы оказались не напрасны: он возобновил свои круглосуточные блуждания и домой почти не заглядывал. Сердился ли он на меня? Я подозревал, что его старания полностью вычеркнуть меня из своей жизни объяснялись досадой на свою беспомощность и, ускользая от встреч со мной, он попросту уклонялся от лишнего случая ее признать.
Однажды утром меня разбудил петушиный крик; в изножье моей лежанки по-портновски сидел Сократ. В сумерках, еле обрисованный скудным светом, сочившимся из окошка в коридоре, он был похож на жабу: глаза навыкате, тяжелые набрякшие веки, кожа с зеленоватыми отсветами. Я удивленно приподнялся. Пьяноватым загробным голосом он произнес:
– Светает. Я вернулся.
Его торс источал запах пряного пота; изо рта доносился богатый винный дух. От Сократа разило праздником и чревоугодием.
– Красивый и неглупый, – несколько раз брякнул он. – Какая жалость!
Его глаза, обычно оживленные, двигались лениво и бесконтрольно; они то и дело задерживались на моих бедрах.
– Сегодня вечером я занимался твоим будущим, – заявил он. – Ты же, помнится, как-то признался мне, что не так уж цепляешься за свое искусство врачевания и не прочь заняться чем-то другим?
Мне не хотелось с ним откровенничать. Что он ко мне лезет? Я отрезал:
– Сократ, послезавтра я ухожу. И что потом будет со мной, касается только меня. Я в тебе не нуждаюсь, и более того, я никогда не забуду, что из-за тебя и твоей супруги я отказался от Дафны. Ты разрушил мое счастье. И не нужно мельтешить и притворяться, что ты оказываешь мне услугу.
Сократ, хоть и был в подпитии, уловил мои слова, проглотил услышанное и пожевал губами. Его взгляд снова застрял на моих бедрах. Повисла тишина. Казалось, он оцепенел. Я раздраженно набросил на ноги простыню, он очнулся и заморгал.
– Я подыскал для тебя работу, Аргус. Место у Пирриаса, богатейшего торговца, – его суда бороздят моря.
– И что?
– Он вывозит на продажу афинские товары, завозит отовсюду всякий материал.
– А мне-то что?
– Сможешь возвращаться. Раз в три месяца или в полгода будешь причаливать в Пирее.
– И?
– Видеться с Дафной.
Конечно, я мечтал бы с ней видеться, но не лучше ли порвать окончательно, если мы не можем быть вместе? Мне стало не по себе; соблазн и отвращение вступили в единоборство. Я колебался.
– Зачем ты предлагаешь мне это, Сократ?
– Потому что, если через два года Дафна не оправится от вашей разлуки, я могу изменить свое мнение. Должен признаться, я вовсе этого не хочу и даже постараюсь, чтобы этого не случилось. Но я за нее отвечаю и не хочу быть причиной ее несчастья. Право выбора я оставляю за будущим; сегодня на компромисс я не пойду, но завтра – кто знает… Я считаю себя опекуном Дафны, а не палачом.
– Такая щепетильность делает тебе честь, Сократ.
– Так решай.
