Они обошли черное, недобро клубившееся пространство вокруг, жовто-блакитных артиллеристов не нашли – те уползли в свою преисподнюю, а может, и здесь, в дыму, осели, замаскировались в клубах… Но если нечистая сила может исчезнуть, нырнуть в свою преисподнюю и спрятаться там так, что даже макушки не будет видно, то пушка исчезнуть бесследно никак не может, в пар обратиться не способна – колдовству не поддается. Значит, и сатанисты, если еще дышат, и орудие их, – все это барахло находится здесь… Не может быть, чтобы оно исчезло.
Яско решил обойти дымный котел по малому кругу – если пушчонка пропала, растворилась в большом круге, то в малом круге, особенно если сделать третий заход, это вряд ли произойдет, заморская пушчонка бандеровцев – это не пуговица, от неловкого движения оторвавшаяся от пальто и нырнувшая в грязь.
Голосистую пушчонку нашли в третьем обходе дымного зарева по замкнутой дуге, она лежала на боку, одного колеса у заморского орудия уже не было, отлетело в сторону после взрыва гранаты, вкатившейся под самый щит, наводчиков тоже не было – исчезла нечистая сила!
К передку манильским тросом были привязаны три невскрытых ящика со снарядами, бандеровцы даже отвязать их не успели. Или не смогли.
– Поволокли пушку отсюда, – приказал Яско одному из своих напарников, чумазому, как кочегар, пропитавшийся грязью у паровозного котла, – она нам может пригодиться… Берись за правую сошку. А ты, – он ткнул рукой в плечо второго напарника, – ты прихвати колесо, мы его поставим на место и еще немного постреляем. Надо же в конце концов хлопнуть лопатой бандеровцам по заднице, раскрашенной в жёлто-голубой цвет.
– Я думаю, товарищ командир, когда-нибудь хохлы сдерут кожу с этой жопы и прицепят к древку. Будет у укров новый прапор. Знамя с золотыми кистями. Кругом – золото, посередине татуированная жопа, – сказал напарник.
Несмотря на стрельбу и взрывы, они все-таки выволокли пушчонку из котла и загнали под полурассыпавшую кирпичную стенку четырехэтажного дома.
– Нам собственная артиллерия ещё никогда не мешала, – сказал Яско.
– А бандеры чего? Воюют с обеденным перерывом?
– Так точно. Обед для них, как и для гитлеровцев в Великой Отечественной войне, важнее, чем письмо, пришедшее из дома от матери, – проговорил один из напарников.
С этим Яско был согласен стопроцентно, пошевелил языком во рту, сплюнул себе в ладонь черную, пропитанную гарью, хрустящую от угольной крошки слюну.
Когда снова наступила передышка, Яско нашел моток проволоки, отрубил от него метра три и, поприкидывав, как лучше натянуть колесо на искривленную ось, успешно насадил. Торец обмотал проволокой.
Некоторое время колесо будет сидеть на месте, не соскочит, потом, конечно, слетит, но вполне возможно, этого времени им хватит, чтобы расстрелять снаряды, привязанные к передку. Этого Яско очень хотел.
Он снова сделал несколько попыток дозвониться до Нади, до сына – ни одной удачной, словно бы эфир был плотно запечатан чем-то очень прочным, мутным – плотным полиэтиленом, совсем не пропускающий волн. Никакие волны, из чего бы они ни состояли, не проходили. Пространство для связи было заблокировано мертво, ни одного отверстия, сквозь которое можно протиснуться и поплыть дальше.
Когда Яско доложили, что со стороны искромсанной, с выщербленными пластинами асфальта дороги заходят несколько танков, он послал бойцов с пушчонкой туда – померяться огневою силой с незваными гостями, а сам устремился к новой цели, которую надо было подмять– к целой системе новых, еще до конца не просохших, словно бы специально сохранивших в себе влажные места бетонных укреплений. А может, это был особый сорт бетона, который выдавливал из себя остатки мокроты и тем самым по прочности, по способности держать удар делался прочнее известного титана.
За этим боем последовал еще один бой, потом еще – и так в тот день до бесконечности. Возникали лишь короткие, как промельки, промежутки незабитого стрельбой времени, которые Яско использовал, чтобы набрать телефонные номера родных.
Что сейчас делает Валера, что делает Надя? В Москве хорошая погода, там тепло, деревья, высаженные в центре города, – кажется, это липы, но Яско этого точно не знал, – уже распустили свои нежные листочки, пока еще неокрепшие, через пару недель они окрепнут, будут стойкими и ни острого, способного резать по живому отработанного бензинового духа не побоятся, ни гари, ни вони города… А во дворах московских вообще много зелени, и растут там не только привозные, рожденные в питомниках деревья, но много чего еще, радующего глаз, заставляющего человека улыбаться, ловить взглядом солнце и подмигивать ему. Хорошо ныне в Москве.
Хоть и не был Яско москвичом, а полюбил Белокаменную, – других таких городов на земле, в местах, где он исходил ногами сотни километров, не было… Вообще ничего похожего не было.
Эта любовь останется с ним.
