Надежда Владимировна, вздохнув потерянно, кивнула. Конечно, она кумекает, хорошо кумекает и переживает, боится за дом, за семью, за Тольку своего, голосистого и неукротимого.
– Толины данные и кое-какие копии с документов я забираю с собой. От нас, с Камчатки, тоже придет вызов… Поэтому, Владимировна, если от пограничников вызов придет раньше, придержи его где-нибудь в укромном месте. Разумеешь?
Надежда Владимировна кивнула вновь.
Через день Валентин Егорыч уехал.
Он находился по вызову Министерства обороны в командировке, в которой нашел небольшое окошко, чтобы побывать у острогожских родных. Расчет его был верным – пограничный вызов пришел раньше камчатского, Надежда Владимировна, привыкшая проверять почтовый ящик первой, чуть ли не на рассвете, первой же его и нашла. Внимательно прочитала, потом перечитала, обратила внимание на место службы «Пянджский погранотряд», снова перечитала и сунула конверт, вызвавший у нее некие опасные чувства, даже оторопь, за зеркало. Муж никогда туда не забирается, даже не знает, что в доме есть такое укромное место, поэтому пара недель у нее есть… А через пару недель придет бумага с Камчатки.
Облегчённая, с хорошим настроением Надежда Владимировна занялась домашними делами. А дел тут, в домашних хоромах, всегда бывает невпроворот, никакой арифмометр не справится с тем, чтобы их пересчитать.
О себе Яско говорил, что он кочевник, – и по характеру своему, любящему пространства и дороги, и по складу жизни, при котором он мог найти себе приют где угодно и чувствовать себя превосходно, ну совсем как дома, даже под деревом, в открытом месте, насквозь продуваемом ветрами, и сладко уснуть, накрывшись старым морским бушлатом и так далее, кочевником он был и по философии неухоженного быта… А вот при виде оборочек, подушечек, думок и ковриков, рюшек и вязаных нитяных узоров он почти всегда закисал, делался скучным, и когда понимал, что стал сам себе противен, обязательно стремился разорвать некое колдовское кольцо, в которое попал…
Через две недели пришел конверт с Камчатки. Расчет и тут оказался точным: Яско обрадованно вцепился в возможность отбыть на окраину Государства Российского, прыгал, как ребенок, и с искренним восторгом бегал по дому, звонко хлопая ладонями по стенам.
На Камчатке он не был никогда, а побывать очень хотелось, но от «хотеться» до исполнения желания расстояние очень большое.
– Во многих местах бывал, не только во Франции и Англии, но и в Африке, в странах, где имеются океанские порты, способные принимать военные корабли, а вот на Камчатке не был… И на Сахалине не был.
Немного придя в норму от приятного послания, умывшись, Яско постучал себя кулаком в грудь.
– Кочевник я… Кочевник! А кочевникам всегда везет.
Его приглашали служить в Петропавловск-Камчатский, в морскую пехоту, а если быть точнее, – в инженерно-саперный батальон.
Должность предлагали приличную – командир взвода, воинское звание оставляли то же, что и было: старший прапорщик. Что может быть лучше этого, – особенно для кочующего солдата, который и здесь нужен, и там, и кое-где еще?
Поскольку Яско был новичок, возражать еще не научился, требовать ничего не требовал, считал, что рано-то во взвод ему сгребли, по мнению командира роты, весь «мусор»: нескольких строптивых дагестанцев, не признающих ни армейские порядки, ни командиров, ни законов солдатского строя, ни подъемов с отбоями, уркаганов, по старинке считавших, что по всякой колючей проволоке обязательно должен проходить ток, баптистов, просивших заменить им автоматы на резиновые рогатки, и так далее.
Яско, глядя на своих новых подчиненных, лишь вздыхал:
– Ладно! Гут!
Был он командиром строгим – вернее, всегда старался быть таким, за промашки наказывал, мог и на кухню послать – чистить мелкую северную картошку, но никто никогда на него не жаловался – не было такого.
А раз не было жалоб, то значит, и претензий к нему не было. Во взводе он сумел и к строптивым горцам найти подход, и к тому, кто умудрился отмотать два срока в лагере строгого режима (оказалось, сидел за другого человека), и даже к двум деревенским паренькам, которые в предложении из десяти слов умудрялись ни одного слова написать правильно, а в некоторых делать по две ошибки сразу, смог приблизиться к ним и потихоньку обучить грамоте.
В общем, служба Яско нравилась. А еще более понравилась Камчатка, вулкан, занимающий половину неба над Петропавловском, длинная спокойная бухта, вход в которую охраняли три молчаливых каменных стража и сопки, на которых густо росли изящные говорливые березы.
А в воскресенье, – для Яско выходной день, – сосед-прапорщик, такой же командир взвода, как и Яско, пригласил на речку с теплой водой. Паратункой та река называлась.
– Поедем, бока погреем, позагораем, – сказал он. – Бог даст, и красной икры поедим.
У него во владении имелся «ушастый» – «запорожец», собранный из выброшенных на помойку деталей, отлаженный, отрегулированный на столько, что гаишники с удовольствием поставили агрегат на учет, – на машиненке этой они и покатили к реке Паратунке.
