Зато увидел на награждении. Генерал вручил ему орден Мужества. Как человеку, проявившему отвагу и даже пролившему свою кровь. Младший лейтенант сиял, будто хорошо начищенная монета. Никаких боевых шрамов на его лице уже не наблюдалось – «все прошло как с белых яблонь дым».
Орден, приклеплённый к мундиру младшего лейтенанта, сиял, честно говоря, меньше, чем сам награжденный.
Вот такая штука случилась на этом торжестве, Яско мог бы позавидовать младшому, но не стал завидовать, не тот характер у него был.
Годы, проведенные на Камчатке, Яско считал счастливыми годами – там было ему хорошо. И жил он не в какой-нибудь многоэтажке, где офицерские жены ссорятся друг с другом, считают количество звездочек на погонах своих мужей (завистью исходят по отношению к той семье, где этих звездочек больше), подсыпают соль в кастрюлю соседке на общей летней кухне и так далее, – жил в солдатской казарме.
Ну а такие темные пятна, как пожар на базе боеприпасов и награда, полученная не совсем заслуженно, скажем так, как это случилось с эмчеэсовцем, – штуки редкие. Хотя награжденный младший лейтенант слукавил, рассказывая о своих подвигах журналистам, даже не упомянул, как он на собственной заднице въехал в подножку машины, будто танк в бетонную стену, и чуть себе физиономию набок не свернул, еще младшой заявил, что получил осколочное ранение.
Тут Яско не выдержал – ведь рану свою доблестный сотрудник МЧС получил у него на глазах – и спросил громко:
– Слушай, а тебе не стыдно орден носить, да еще и врать при этом?
Разразился скандал. Довольно громкий. Дошел он до Москвы, до генерала, который прилетал оттуда. Генерал не поленился и не посчитал это зазорным, сам позвонил старшему прапорщику Яско:
– Я лично давал указание представить вас на орден Мужества, Анатолий Геннадьевич, – сказал он Яско, – не знаю, почему оно не прошло, и вообще, на каком этапе это сорвалось? – проговорил он огорченно.
Яско знал, где сорвалось и почему указание генерала замылили, сунули под киянку, но говорить ничего не стал – поздно уже.
И генерал подтвердил, что поздно.
– Сейчас сделать уже ничего не могу, – сказал он, – все приказы прошли, все бумаги закрыты. Ушли в архив… Извините, Анатолий Геннадьевич!
Через месяц московский генерал прилетел на Камчатку с инспекторской проверкой. Одним из первых военнослужащих, с которыми он захотел встретиться, был Яско. Ему интересно было поговорить со старшим прапорщиком, как и тому было интересно поговорить с генералом, очень интересно, что внутри даже зашевелилось что-то теплое, благодарное.
У генерала при себе имелся портфель из толстой тисненой кожи, он распахнул его, достал бокастую, отлитую из черного стекла бутылку. Коньяк. По этикетке сразу не поймешь, чей это коньяк, наш или заморский? Буковки на буквы совсем не похожи, – какие-то изувеченные, раздавленные гусенички. Очень забавные, между прочим.
– Армянский, – перехватив взгляд Яско, сказал генерал. – Хороший коньяк, я уже попробовал. Не доморощенный. Бутылок было две, осталась одна, – он вздохнул. – Я до сих пор чувствую себя виновным перед вами, Анатолий Геннадьевич, – не проконтролировал наградные списки.
– Со мной можно на «ты», товарищ генерал-лейтенант.
– Тогда и со мной можно на «ты».
Это как-то не вмещалось в сознание старшего прапорщика, не находило места, – не может он с двухзвездным генералом быть на «ты», никак не может… Роста они разного. Нелогично.
Коньяку они выпили, к сожалению, совсем немного – генералу предстояла ответственная встреча, – поэтому аппетитную черную бутылку Яско уже добил вечером вместе с Метлаковым.
Метлаков продолжал жить один, его капризная жена на Камчатку так и не вернулась, приклеилась к Европе, как она называла свой родной Тамбов, и когда одуревший от одиночества муж неожиданно возбухал, требовал «воссоединения семьи», его разлюбезная Матрена Помидоровна пряталась за широкую спину матери и успешно отбивалась от нападок и претензий.
Визиту Яско Метлаков, обычно малословный, обрадовался, раскинул руки в стороны:
– Господи, соседушка!
Соседушка, конечно, не по географическому расположению, когда сослуживцы обитают в одном доме, но в разных подъездах, а по месту в строю, а это гораздо больше, чем жить рядом в доме.
– Тут меня товарищ генерал снабдил таким целебным напитком, что его и пить-то неудобно, можно только в ноздри закапывать. И то по чуть-чуть.
Яско поставил бутылку коньяка на стол.
– Армянский коньяк, – безошибочно определил Метлаков. – Ну и как он?
– Я ж сказал – не то слово!
Устроились на кухне. Кухня, когда в доме нет женщин, – самое уютное место из всего, что может быть в жилых помещениях…Так и в этот раз. Метлаков порезал колбаску, со сковородки перекинул на тарелку мелкие нежные тушки жареных кальмаров в кляре, прокатив в холодильнике по пустой полке из одного угла в другой тяжелый тропический лимон ядовитого химического цвета, поймал его и быстрехонько, чтобы лимон не брызгался и случайно не сбежал, порезал на ровные аппетитные скибки. Разложил на блюдце.
– Вот и все, – сказал, – кушать подано.
