Коньяк в обществе Метлакова показался даже более вкусным, чем днем, когда Яско лакомился им в компании генерала. Тепла, защищенности, внутренней удовлетворенности за этим простым столом было не меньше, вот ведь как. Все это происходило, наверное, потому, что Яско стеснялся генерал-лейтенанта: слишком уж большой начальник, да еще из столицы! Тут любой сробеет, не только Яско, он вздохнул и, слегка наклонив черную пузатую бутылку, наполнил коньяком две стопки, свою и Метлакова, затем, не опуская бутылки, проговорил:
– Я бы плеснул ещё куда-нибудь, чтобы во всем доме пахло коньяком. Как солнцем…
– Это хорошо.
А ведь действительно стало хорошо, когда из кухни напрочь исчез запах жареного кальмара и промасленной муки, сменился духом распаренных полуденным жаром черенков виноградной лозы, зеленых плетей и листьев, висящих на кольях, коры, солнца и чего-то еще, чему и названия нет, древнего, манящего, рождающего добрые мысли.
Давно Яско ни с кем так тепло, тесно, раскованно не сидел, давно не обсуждал жизнь свою, как и жизнь однополчан, старого Петропавловска и вообще страны родной, за которую он готов отдать не только все, что у него есть, но и голову свою.
Оставаясь в казарме на ночь один, в тесной каптерке своей, он иногда просыпался, прислушивался к сонным вздохам бойцов, к бормотанью и тихим всхрапываниям, встревоженно приподнимался, если ловил слабый вскрик и если звук не повторялся, опускал голову на подушку и думал о том, что явления Всевышнего, Богородицы заставляют думать об испытаниях, которым подвергается Россия ныне, после вечно хмельного царя Бориса, ушедшего на покой (и слава богу, что ушел), но главная цель не эта – Силы Небесные предупреждают о новых испытаниях.
Вот только угадать непросто, какие испытания свалятся на Россию, – это не дано. Страны, которые когда-то называли империалистическими, вроде бы держат дружественную дистанцию и норовят сохранить ее в будущем, значит, опасность исходит не от них; внутренние лихоимцы, предатели из «пятой колонны» типа Чубайса и какого-нибудь «сладко чмокающего» Гайдара, в конце концов находятся под рукой, и стоит патриотам лишь немного напрячься, как эти сморчки уже будут стоять в позе или в тюремном строю, держа под мышкой собственные манатки. Из какого угла исходит опасность?
От тех, кто заворовался и несметные богатства, доставшиеся даром, мешают им ныне ровно дышать? Это они, чтобы сохранить свое золото и железнодорожные вагоны с долларами, находящимися в их личном распоряжении, готовы поджечь Россию сегодня, чтобы завтра не услышать ни от кого упреков? Или же угроза исходит от кого-то еще?
Этого Яско не знал. Явления небесных образов – это знамение, серьезное предупреждение людям, живущим на этой горестной земле, намек, что так жить не надо, пора с этим кончать… Яско вздыхал, прислушивался к тому, что творится за стенкой каптерки, в казарме, и втискивался головой в подушку. Надо было еще немножко поспать.
Утро придет хоть и скоро, но для короткого крепкого сна времени хватит. В казарме ведь как: толковому солдату, нашедшему свое место в армейском строю, иногда десяти минут хватит, чтобы основательно выспаться и потом целый день нести полновесную службу, ни на секунду не прерывая ее… Таким солдатом был и Яско.
Во сне, даже коротком, могут возникнуть видения, трогательные картины из прошлого, целые эпизоды. Часто во сне возникал интернат, в котором он когда-то жил, учился… Из интернатского быта вспоминалось только хорошее, а если быть точнее – самое хорошее. Когда мать осталась с Толькой, да еще с дочкой, Толиной сестрицей на руках, она поняла, что не вытянет их, уйдет в землю сама и ребят не спасет, и отдала детей в интернат.
Раньше интернаты были другие, не то, что сейчас. Сейчас если кто-то произносит слово «интернат», наиболее брезгливые граждане начинают морщиться – это чего, тот детдом, где дебилов выращивают? Не-ет, раньше в интернатах была хорошая жизнь, – лучше, чем дома, классы были полны толковых ребят, иногда очень толковых, у которых отцы погибли на фронте, а иногда и оба родителя погибли.
Для таких детишек родным домом становился интернат. Стал он родным и для Яско. Все, кто сидел рядом с ним в классе за партой, выбились в люди, никто не пропал, ни один человек.
В интернате ребята не только учились, и хорошо учились, поскольку понимали, что без учебы могут оказаться на обочине жизни, – но и много занимались спортом, в том числе и Толя Яско. И если городские ребята пытались зажать кого-то из интернатских, то интернатские всегда давали им отпор, и вообще, сбежавшись, могли накостылять так, что воздух становился, извините, красным от соплей.
Городские ныли, стонали, плевались, высмаркивали из ноздрей загустевшую юшку и уползали в кусты – зализывать царапины, гордо именуемые ранами. Но верх над интернатскими так ни разу не взяли!
