А вторая половина письма точно была. Конец писанины, обнаруженной в конверте, был оборван. Что это означало? Означало, что у письма существовало продолжение.
Стоял тихий подмосковный вечер, темный и теплый, вязкий – плотность воздуха можно было не только ощутить, но и пальцами потрогать, это была осязаемая материя, плоть самой природы, в которой человеку дана возможность жить, дышать. В конце концов развиваться. Яско обошел усадьбу, постоял немного в дальнем углу, послушал темноту – что в ней?
Да ничего особенного. Где-то, совсем недалеко, сонно потенькивала какая-то беспокойная ночная птаха; отзываясь на теньканье, старая неуклюжая ворона неосторожно обломила сухую ветку, на которой собиралась немного поспать, заорала возмущенно, но тут же стихла, словно бы боясь, что привлечет к себе внимание какого-нибудь воинственного филина, способного проломить своим железным клювом голову кому угодно, даже рукомойнику, которым иногда пользовались сторожа поместья, четко, очень чисто и размеренно простучала невдалеке колесами электричка…
Тихо было, совсем тихо.
Хотя по календарю еще властвовала весна, это дивное время года уже осталось позади – на улице стояло лето. Может, немножко влажнее обычного, но лето. Даже комары появились раньше обычного, пищат тонко, остро, шлепаются на шею, забиваются в уши.
Тишь неожиданно взорвала ладная, с щелканьем и сочными переливами трель. Соловей. Женка соловьиная сидит в гнезде, яички греет, а муженек – профессор лесной консерватории – старается вовсю, развлекает ее. От его трелей и щелканья в душе возникает тепло, ширится, разливается по всему телу, рождает мокро в уголках глаз, наполняет душу покоем. От дивного слаженного пения в лесу словно бы месяц взошел, становится светло… Вот-вот ночь отступит, но она не отступила и до утра вряд ли уйдет. Ночь тоже слушала соловья.
Постояв еще немного, Яско приговорил к высшей мере несколько особо назойливых комаров, нудно пищавших над головой, приговор привел в исполнение и двинулся к своему домику – надо было немного поспать.
Комары вряд ли в жилье проникнут, на открытые форточки двух окон была натянута сетка – ни поживиться ею, ни прокусить, чтобы была дырка, ни протиснуться сквозь мелкое плетение они не сумеют.
Он вошел в домик с чувством непонятного облегчения, словно бы днем перетрудился, ощущением особой причастности к природе здешней и природе вообще, к мирозданию подмосковному и к тем важным заседаниям, на которых каждый день бывает его хозяин. Подумал, что такое состояние у него возникает всегда, когда должно что-то произойти, только раньше он не обращал на это внимания, а сейчас обращает.
Прикрыв поплотнее дверь, – все из-за тех же комаров, – он сел на тахту и стянул с себя тяжелые кожаные ботинки, которые нынешняя модная молодежь называет красивым словом «берцы», вытянул ноги и с блаженным вздохом пошевелил пальцами. Хорошая все-таки штука – расслабиться, растереть мышцы, помассировать виски, затылок, прийти в себя, – и вообще тут хорошо. Он смежил веки, ощутил некую легкость, которая перед сном возникает резко, зато утром, в прохладные розовые зори приходят часто, возникает словно бы из ничего… Если организм тренированный, не искалечен алкоголем, если в голове нет тяжелых мыслей и трудных замыслов, так оно и бывает. Это Яско тоже замечал, и вообще не раз испытывал на себе, природа берет свое, диктует человеку правила, как быть человеком, которые нарушать нельзя.
Яско открыл глаза. Электрическая розетка, вмонтированная в стену около дверей, неожиданно засветилась, словно была покрыта свежим фосфором – такое свечение часто бывает в лесу, в темноте, исходит оно обычно от остатков старых деревьев, от сопревших пней и корней, завораживает, – свечение было очень похожим, но все-таки свет этот был другой, совсем другой… Свечение усилилось, превратилось в золотистое пятно, пятно преобразовалось в купол, в котором отчетливо была видна каждая блестка. Прошло совсем немного времени, и Яско увидел перед собой три человеческие фигуры, одетые в белые древние одежды – ткань была такой, какую сейчас не выпускают, не владеют ткацкие фабрики такой технологией, владеют другой, которая раньше была совсем неведома.
Это были святые старцы. Высокие, около двух метров, с благородными спокойными лицами, в платьях, которые Яско видел только в старинных церковных книгах да в музейных залах.
Были старцы очень красивы.
Старцы заговорили. Такой способ общения Яско тоже никогда не встречал, в мозгу его, в голове сами по себе возникали негромкие, очень отчетливые фразы, тон их был встревоженным. От старцев исходило несильное, очень приятное тепло, которое может исходить только от живого, очень близкого человека.
Яско тоже заговорил – и тем же способом, что и старцы, не открывая рта, мысленно. Слова, произносимые старцами, были русскими, хорошо понятными, хотя и имели ясно выраженный старославянский оттенок.
