Когда Геннадий Андреевич в следующий раз зашел к нему, то удивленно покачал головой.
– Вот и у нас теперь своя домовая церковь есть, – произнес он.
Яско ответил по-военному, четко:
– Так-точно, Геннадий Андреевич! Есть и у нас такая церковь!
– Хорошо, когда в доме много икон.
– Это еще не все иконы, – Яско смущенно покашлял в кулак, – в монастыре я познакомился с иконописцем и через него заказал две новые иконы, авторские – Матери Божией и Всевышнего. Вот когда эти иконы появятся, у меня, например, на душе спокойнее станет… И вообще, в пространстве нашем будет полный порядок.
Это прекрасно, когда в голову приходят философские мысли, великолепно. Отношения у Яско с шефом были близкие, настолько близкие, что присутствие его хозяина воспринималось как присутствие близкого человека, родственного, а не обычного охранника, взятого на работу с улицы. Уличные работники часто уходят, не оставляя о себе доброй памяти, либо вообще не оставляя никакой памяти, а иногда даже и следа. Геннадий Андреевич был с Яско на «ты» – на равных, словом, но Яско стеснялся обращаться к нему на «ты»: все-таки Геннадий Андреевич – это Геннадий Андреевич, а он кто? Простой мичман. Старший прапорщик. Впрочем, когда люди относятся к друг к другу с теплом, на уровне душ, а не только эполет, то и отношения между ними становятся товарищескими, близкими: с «вы» обязательно переходят на «ты». Ведь на «вы», вежливо и холодно, обращаются обычно к далекому человеку, иногда даже очень далекому, а на «ты»…На «ты» можно обращаться только к существу родному. Это Яско знал.
Всему свое время: наступит момент, когда он будет тоже говорить хозяину «ты» без всякого стеснения, совершенно по-братски. Это очень даже нормальная штука в общении между людьми, особенно если они связаны между собой одним делом.
Той порою стали приходить не самые добрые вести с Украины. На каналах телеящика начали часто звучать слова, от которых, кажется, избавились еще при Сталине, но они почему-то оказались живы: «Бандера», «бандеровцы» (русский люд раньше произносил «бендеровцы», так удобнее для языка, не любящего австрийскую и англо-саксонскую твердость), «фашизм» и еще десятка два таких же словечек, близких, по мнению Яско, к матерным.
А когда на Украине стали гибнуть люди, когда над Донбассом заклубились тучи, пахнущие порохом, а из Одессы принесся запах сожженных огнем людей, Яско сказал шефу:
– Геннадий Андреевич, я не могу так, мне надо съездить туда, посмотреть, что там – вдруг кому-то нужна моя помощь? Отпустите меня… Хотя бы ненадолго.
Посмотрел на него Геннадий Андреевич с вполне понятной печалью, качнул головой неопределенно, но обсуждать вопрос этот не стал, решил, что для начала сам его обмозгует, прокрутит и так и этак, попробует разобраться кое в чем, а потом… Потом будет видно.
Через несколько дней Яско купил себе билет, сложил в рюкзак походные и прочие вещи, которые, на его взгляд, могут понадобиться в полевых условиях, и отправился в ЛНР – Луганскую Народную Республику.
Земля там была усталой, – на юге времена года хоть и стараются втиснуться в календарь, но все равно вываливаются из него, провисают, сухих теплых дней бывает больше, чем на севере, поэтому и хлеба вызревает больше, и яблок с виноградом, и воздух урожайный часто бывает пропитан духом вкусных теплых лепешек и ароматом зрелого винограда.
Здесь все не как на севере, – а обжитое Подмосковье для донецких земель и тех, кто на них живет, – это север дальний, мороз, щиплющий ребятишек за носы и пятки, яркие красные закаты, сулящие непогоду, и печальные птицы, ждущие климатических перемен. Впрочем, осень и зима в луганских угодьях тоже бывают строгими: в рубашке с короткими рукавами на улице не покажешься.
Встретили Яско в полку, уже полгода сидевшего в окопах, не очень приветливо – судя по всему, повидали здесь разных командированных, в том числе и тех, кто автоматный приклад не отличал от ствола, миномет от длинной тарантайки, в которой ездят парубки, и любители сочинять частушки с запахом дыма, а также те, кому на сон грядущий надо обязательно рассказывать сказку с хорошим концом – прямо в окопе… Чтобы дитя быстрей уснуло. А утром под канонаду подать чашечку свежего кофе.
В общем, разный народ бывал здесь, луганские ополченцы ребятам этим уже перестали дивиться, называли их «туристами» и любителями попробовать от дохлого осла жареные уши… Впрочем, попадались и достойные люди, настоящие философы, считавшие, что война – это последний призыв к порядку, дальше может быть только потоп. Раз на раз не приходилось.
Встретил Яско бородатый щекастый ополченец с лицом, посеченным осколкам: на правой скуле у него лепился целый нарост из лейкопластырей. Увидев Яско, бородатый не удержался, ожесточенно потер лицо рукой и объявил громко:
– Турыст приехал!
Яско с усталым видом сбросил с плеча рюкзак – тяжелый, зараза, оказался, с таким на сельхозработы хорошо ездить, шашлыки среди полей жарить, но не на войну.
– Турист – не турист, но – приехал!
– А чего? Дело это нехитрое, поохотишься и уедешь.
