– Посмотрим, – спокойно проговорил Яско: в конце концов он тоже видал разных героев.
– Где служил?
– В морской пехоте. Могу быть оператором ПЗРК.
ПЗРК – это переносной ракетно-зенитный комплекс, штука грозная.
– В морской пехоте, говоришь? – Ополченец потрогал кончиками толстых, со вспухшими подушечками пальцев, нашлепку, сидевшую на скуле, оглядел новобранца глазами с головы до ног и проговорил лениво, словно бы в суде выносил приговор: – Будешь кладовщиком.
– Кем, кем?
– Кладовщиком. Разве я сказал что-то непонятное?
– Да, сказал непонятное! – Яско еле сдержал себя, – немало пришлось потратить сил, чтобы промолчать там, где нужно было материться. Конечно, возраст у него критический, в Советской армии люди в такие годы по три генеральских звезды на погонах носили, но в том, что он припозднился по этой части, тоже ничего страшного нет.
Явно этот меченный, с нашлепкой, которая у него скоро свалится на плечо, – начальник, а в спорах с начальником ты либо не прав, либо прав, но не ты. Яско ощутил, что нижняя челюсть у него на физиономии сама по себе шевелится, ходит из стороны в сторону.
– На передовую, значит, хочешь? – так понял угрожающее выражение на лице новичка ополченец. – На передок? Ладно, я устрою тебе передок.
В эту минуту около них оказался плечистый, с быстрыми движениями человек, одетый в пятнистую куртку. Ополченец с нашлепкой на физиономии вытянулся. Яско понял, пришел командир. Тоже вытянулся. Ополченец повел в его сторону головой:
– Вот на передовой край, к бандеровцам просится.
– Слабое место у нас на этот момент – кукурузное поле. Оттуда может прилететь что угодно, даже Змей Горыныч с огнеметом. Его надо прикрыть. Сумеешь? – командир посмотрел на Яско в упор, протянул ему руку: – Мой позывной – Солдат. А твой?
– М-м-м, – Яско замялся. – Пока не знаю.
Он приподнял и опустил плечи. О том, что когда-то называл себя кочевником, на этот раз не вспомнил.
– Возьму любой позывной. Какой дадут, такой и возьму.
Солдат засмеялся.
– У нас позывной сверху не выдают, мужики придумывают их сами. Так и вы, – он споткнулся на миг и тут же поправился: – У нас воюют люди гражданские, поэтому давай сразу на «ты». Итак, твой позывной? Вспомни что-нибудь хорошее, и ты сразу определишься с позывным.
Вспомнить что-нибудь хорошее… Яско втянул в грудь сухой, горьковатый, имеющий привкус дома воздух. Все самое хорошее у него было связано с морем, с полярными днями, в которых никогда не заходит солнце, с ревом трофейной дизельной печки, отапливающей мичманский «кабинет», – с севером, словом.
– Север, – невольно, само по себе сорвалось у него с губ.
– Хороший позывной, – похвалил Солдат.
В деревне, на окраине которой они находились, прогромыхали два взрыва, в воздух полетела черная спекшаяся земля, какие-то деревяшки, Яско невольно пригнулся, а Солдат на взрывы даже не обратил внимания. Жесткое, хорошо выбритое лицо его было подтянуто, на новичка он, в отличие от бородатого ополченца, смотрел доброжелательно.
– Служил где?
– В морской пехоте.
– Значит, из всей нашей роты только ты да я – военные, – произнес Солдат негромко. – Для ведения активных боевых действий маловато.
– В роте сколько человек?
– Тринадцать осталось.
– Да-а, маловато.
– Больше нету. И не дадут, – Солдат огорченно дернул головой, похоже, это был след контузии. Приказал ополченцу: – Проводи Севера на линию разграничения. Покажи там, что к чему, – без выпендривания. Понял, Ёрш?
«Значит, погоняло у этого, что встретил меня, – Ёрш. Надо запомнить».
В середине деревенской улицы вновь раздались два взрыва – прилетели еще две мины. Стреляли, судя по всему, на авось, огонь был беспокоящим. В воздух опять полетела черная земля, с ней какие-то рыжие тряпки, похожие на разрезанную конскую шкуру.
– А деревенские, Ёрш, где? – спросил Яско у проводника, подивился тому, что голос у него неожиданно сделался сиплым.
– Ушли деревенские. Две семьи, которым некуда было уйти, в погребах сидят.
Сидеть в погребе сейчас несладко. Пора такая, что там ни тепло, ни холодно, костер не разведешь – в собственном дыму испечешься. Вскипятить чайник не на чем, электричества нет. Беда. Яско ощутил, что у него в горле даже щипать начало – от сочувствия к тем, кто сидит в погребах. Особенно плохо, если у них дети. А эти членистоногие все садят и садят по деревне, по домам разбитым, последние яблони из садов вместе с корнями выкорчевывают, знают же, наверное, что никого тут нет, даже ополченцев, и тех уже нет – выбило, и все-таки лупят и лупят. Порыв ветра принесся с кислым духом вони, горелой селитры – выволок из воронок, оставленных минами, обрушил на людей.
Деревня большая, длинная, держать ее тринадцатью бойцами – штука невыносимая, тут сотня нужна, с пятью-шестью пулеметами, и то… Но Солдат держал оборону с тринадцатью бойцами. С пулеметами тоже, судя по всему, было не очень богато.
