Подготовить гранатомет к выстрелу было делом нетрудным, и Яско, испытывая мстительное чувство, знакомое каждому солдату, побывавшему в бою, навел железную трубу, плюющуюся смертью, на холмик, готовый стать могилой для неведомого бандеровца, прижал станину к плечу и надавил на спуск.
Гранатомет простудно харкнул. Зашипел по-змеиному, встряхнул сарай не только вместе с крышей, но и вместе с фундаментом, и перекинул к холмику длинную дымную плеть.
Снайперский холмик разнесло, будто детскую игрушку, в воздух взмыли рыжие тряпки, овальные кукурузные листья, глутки земли, среди которых было несколько крупных, но при этом – ничего похожего на человеческую плоть, оружие или пятнистую солдатскую амуницию…
Вот так-так, – забилось в голове раздосадованное и одновременно тревожное, опасное, – сейчас сарай накроют минами и под очередное «вот так-так» ухлопают, – Яско слетел с крыши сарая на землю, прижался к теплой, немного согретой солнцем стенке. Если не мины, то сам снайпер может вызвериться и накрыть его таким прицельным огнем, что больше ни Солдата, ни Ерша, ни мокрогубых мальчишек из охранения он уже никогда не увидит – всякое может быть…
И все-таки внутри возникла уверенность, что он подстрелил снайпера – его, гада, и только его. Яско передернул затвор автомата, ставя его на боевой взвод, и вышел из-за стенки сарая. Он был хорошо виден со стороны разбитого холмика и вообще с той стороны, откуда стрелял бандеровец. Если снайпер жив, то он увидит его и обязательно выстрелит, если нет, то… То не выстрелит. Ему будет уже не до этого.
Выстрела не прозвучало, снайперу действительно было уже не до этого.
Один за другим потянулись дымные, насквозь пропитанные огнем, черным пороховым взваром дни, сдобренные криками бандеровцев и наших ребят, матом, треском гранат, взрывами орудийных болидов, гудом горящих останков деревни, хотя от нее, в общем то, не осталось, казалось бы, уже совсем ничего, но тем не менее пламя находило себе пищу.
Если где-то огонь стихал, опадал к земле, делался синим, бандеровцы обязательно присылали пару-тройку свежих мин – и нервная гудящая обстановка накалялась вновь. Со стороны большака привычно приползла тяжелая мрачная простынь маслянистого дыма, повисла над деревней. Или это Яско только казалось, что она застряла над печальными сгоревшими трубами, не движется ни туда, ни сюда… На деле, может, все не так? Может, ползет? И не просто ползет, а бежит, катится с хорошей скоростью? На войне очень важно – не теряться.
Месяца два они уже держали ту деревню. Влезали, вгрызались в землю, на окопы, на переднюю часть их наваливали лопатами брустверы, трамбовали – в общем, делали все, чтобы выжить. Хотя не очень-то верилось, что выживут, но веру эту ополченцы все-таки не теряли.
Раз в четыре дня в деревню пробивался бронетранспортер, привозил харчи, патроны, запас гранат, «вогов», воду, медикаменты и уходил. И опять ополченцы оставались одни, но одинокими себя не считали.
Посчитать себя одиноким – значит признать побежденным, но никто из ополченцев сдаваться не собирался – это дело неприемлемое, лучше умереть, чем поднять руки вверх.
Подкрепления, которые трижды получил Солдат, были крохотными, просто никакими. Один раз пришли два шахтера, без оружия, с одними лишь взятыми из дома кухонными ножами, – ножи выглядели грозно, лезвия были широкие, смотрелись по-боевому, только проку от них было ноль целых, ноль десятых – гнулись, будто были сработаны из фанеры или картона, им отдали «калаши», оставшиеся от убитых ополченцев; после шахтеров явились четыре добровольца из железнодорожного техникума, совсем уж необкатанные, юные, ни разу даже еще не брившиеся.
Через несколько дней еще один доброволец прибыл, из Сибири – усталый, с красными от бессонницы глазами, до Донбасса добирался окольными путями, чуть ли не через Одессу, морем.
Солдат каждый день выходил на связь, просил подкрепления у начальства, но в ответ пока получал только обещания. Участок, который держала рота Солдата, был второстепенным, а кроме него существовали еще участки совсем непрочные, где линия соприкосновения могла порваться. Положение там было много хуже, чем в деревеньке, обороняемой Солдатом, поэтому начальство можно было понять… Все свежие силы отцы-командиры бросали именно туда.
Были моменты, когда бандеровцы шли на окопы ополченцев сплошным валом, шустро шли, с криками, славящими «ридну Вкраину», дыша перегаром таким крутым, что от него облезали кожаные берцы: оставалось до них всего ничего, метров пятнадцать, и Яско, готовясь к рукопашной сбрасывал с себя куртку, оставался в одной тельняшке… Опасные, конечно, нарисовывались моменты, но все-таки последние метры укры никак не могли преодолеть, откатывались назад. Раны они зализывали уже на своих позициях, в схоронках.
