Но вот наступил тусклый, весь в осенней поволоке день, когда бетеэр с провизией, с огневым припасом не пришел, подорвался на мине, и ополченцам Солдата пришлось поштучно считать оставшиеся патроны, а со дна вещмешков выгребать засохшие куски хлеба, приготовленные вместо сухарей на черный день.
На следующие сутки бронетранспортер также не пришел – старый, с оторванными колесами, не починили, а нового, пусть даже дырявого, чтобы можно было загрузить, не нашлось.
Ополченцам пришлось подтягивать брючные ремни, извлекать из карманов патроны, приберегаемые для личных целей, – на случай, чтобы застрелиться, но не сдаться в плен, поскольку хорошо было ведомо, что бандеровцы пленных сильно мучают, хуже зверей, такие «личные» патроны имелись у каждого ополченца, – потрошить заначки, искать все то, что могло гореть, взрываться, стрелять.
В окопе, защищавшем северную часть разбитой, размолотой деревни, переставшей быть не только деревней, а даже местом, куском земли, где совсем недавно, еще два месяца назад красовались ладные, тщательно побеленные известкой мазанки, остались лишь два защитника: Яско и ополченец, от пяток до макушки разрисованный татуировками, как индеец орнаментами боевой раскраски, с довольно лихим позывным Вася-зэк. В роте среди ополченцев только один он имел такой «романтический» позывной, больше никто.
Бандеровцы откатились, наступила тишина. Какая-то неровная, будто бы пористая, казалось, что в этой тишине с едва уловимым звоном лопаются пузырьки воздуха, а может, и вообще ничего не лопается, это просто возникает и пропадает треск боя в ушах ополченцев.
В жирном воздухе возникает что-то колючее, холодное, словно бы откуда-то из глубины времени подает свой знак зима. Вася-зэк передергивает плечами и, приходя в себя, поднимает голову, пристально смотрит на Яско:
– У тебя много осталось патронов, Север?
Больной вопрос. Важный вопрос.
– Немного. Совсем немного.
– Сколько?
Яско выдернул автоматный магазин. В магазине хорошо видно, сколько осталось патронов. Считал их медленно, задумчиво, касаясь каждого патрона пальцем. Магазин новый сделан из легкого сизого металла, он словно бы слеплен из реек. Раньше такие магазины ему не попадались.
– Пять штук.
– А у меня – ни одного, – вновь с горечью передергивает плечами Вася-зек, – даже для личных нужд не оставил. Упустил момент.
– Один патрон могу дать.
– Одного мало. Зато у меня есть вот что, – Вася-зэк запускает руку в карман камуфляжных штанов, достает гранату-«эфку». Граната – штука тяжелая, штаны может оттянуть до самой земли, но у Васи крепкий пояс, брюки с бедер не сползают.
– Толковая штука.
– Но много тоже не повоюешь. Было хотя бы три-четыре – совсем другое дело, а одна… – Вася-зэк делает рукой безнадежный взмах. – Скажи, Север, а ты мог бы гранатой взорвать нас обоих, меня и себя?
– Мог бы.
– И рука не дрогнет?
– А чего дрожать-то? Плен хуже, чем смерть – бандеровцы ведь зверуют. С живых людей сдирают шкуру.
– Я о том же. Нам это не нужно, – Вася-зэк помолчал немного, пожевал челюстями, словно бы хотел употребить, проглотить кого-то, правый глаз у него нехорошо задергался. – А я вот слабак, я не смогу дернуть кольцо у «лимонки» и взорвать себя… И тебя тоже не взорву, – помедлив немного, добавил он.
На это заявление надо было бы что-нибудь сказать, но Яско не знает, чего сказать. Слов не было. И не ведал он совсем, какие должны быть эти слова. Молчание – самая лучшая в таких случаях штука. Поэтому Яско и молчит.
– Предлагаю поступить так, – говорит Вася-зэк. – Ты отдаешь мне все пять патронов, а я тебе гранату.
Яско молча выщелкивает из казенной части автомата магазин, протягивает Васе-зэку.
– Вот и ладушки, – говорит тот. Отдает Северу гранату. Глаза у него веселеют, делаются светлыми, будто он опрокинул в себя пару стопок холодной водки, а потом еще и закусочку употребил – нашел и это.
– Верно. Ладушки, – говорит Яско. – Пуля, ежели стреляться, может сбраконьерничать, – оставить в живых, а «лимонка» не сбраконьерничает, – он подкидывает «эфку», ловко ловит ее.
– Скажи, что тебя сюда приволокло? – неожиданно спрашивает Вася-зэк.
– Как чего? Здесь убивают русских людей… Мне это не нравится, – Яско протестующе качает головой. – Совсем не нравится – это первое. И второе: если оставить делишки бандеровцев без внимания – следующей будет наша Воронежская область. Затем – Курская. Затем – Брянская и далее везде… – Хотя Яско, поймав себя на первом слове, спохватывается. – Впрочем, «далее везде» украм вряд ли дадут.
– Как в анекдоте про слона. Съесть-то он съесть, да кто ему дасть?
– А ты зачем сюда приехал?
Глаза у Васи-зэка светлеют еще больше, он словно бы погружается в самого себя, уходит на глубину, потом стремительно всплывает.
– Зачем я приехал? – переспрашивает он. – Я, Север, прожил такую жизнь, что надо бы оставить после себя что-нибудь… даже не знаю, в какие слова это облечь, чего нарисовать… Повиниться мне, в общем, надо. Прощения у людей попросить. Русские люди – добрые, они простят.
