Студент неожиданно всхлипнул, в груди у него заклокотало что-то сырое, Яско не сразу понял, что тот плачет, а поняв, разом угас, выругал себя: с какой стати он парня обидел?
Вот дурак! Высунулся из-за бруствера, послал вдогонку бандеровской цепи очередь, присел на дно окопа. Глянул на Студента снизу вверх, отметил, что лицо у того совсем еще детское, даже не брился в жизни не разу, вот ведь как, не говоря уже о том, чтобы с бабами чего-то иметь, поморщился жалостливо.
Этому желтоклювому петушонку надо было бы вначале институт одолеть, диплом получить, может быть, в какую-нибудь девушку влюбиться основательно, согрешить, а уж потом на войну подаваться. Но нет – он напрямую отправился на войну.
– Дядя Толя, я в армии никогда не был, не знаю, как стрелять. Мне только показали, как заряжать, больше ничего не показали.
– Ий-йэх! – Яско удрученно покачал головой. – К вечеру обстановка успокоится, я тебе кое-чего покажу. А пока прекрати стрелять – без тебя обойдемся. Береги патроны.
Сам Яско эту заповедь насчет патронов соблюдал свято, и когда в роту бэтээр привозил еду, боевой припас, почту, старался одну цинковую упаковочку оттащить в сторону и предупредить всех: это его личный НЗ… И вообще попадать в ситуацию, в которой он очутился с Васей-зэком, когда они уже попрощались друг с другом и приготовились геройски помирать, ему больше не хотелось.
Лучше таскать цинковый ящик на горбу, кряхтеть и лить пот ручьем, чем поднимать руки вверх. На душе от таких воспоминаний немедленно возникает пронизывающий холод, обязательно сопровождаемый тревогой. Война имеет свои нервные окончания, вживленные в каждого человека, который на ней находится. Это произошло с Яско, это произойдет и с Женькой – процесс неминуемый и неостановимый, родившийся, надо полагать, во времена стародавние, в языческую пору или даже раньше.
К вечеру того дня патроны кончились. Момент образовался опасный – на бандеровской стороне в это время возник сильный гвалт, будто вислоусый американский кассир выдал им зарплату не долларами, а монгольскими тугриками, и это вызвало у народа приступ гнева. А кто виноват в подмене валюты? Конечно же, москали. На гиляку москаляку! Всех! Чтобы не совали носы в чужие финансовые дела! Тем более международные.
Сейчас полезут бандеры. Точно полезут! А патронов осталось совсем чуть. Яско выругался и побежал за ними на примитивный склад, который они оборудовали в широком подвале расположенного невдалеке разрушенного дома.
Вдоль дороги было устроено несколько лежек – на случай, если сверху посыпятся мины, – это были обычные углубления, чтобы можно было нырнуть в них и над спиной пропустить осколки, обычно идущие низко, так низко, что они подчистую, до корней сбривают траву; было также положено ещё кое-что, способное защитить от осколков голову и, извините задницу. Одну такую лёжку сделал и Север. Он нашел рельсу, вывернутую взрывом из чьего-то подвала, и положил ее в голову лежки, – в общем, до таких схоронок, чтобы с железной рельсой, больше никто не додумался, только Яско.
По пути, пока он бежал, огибая воронки и стараясь не споткнуться, начался новый обстрел. Чтобы не угодить под хлопок мины, Яско нырнул в первую попавшуюся лежку, прижался к земле. Оказалось – лежка-то его, личная, им сооруженная, с рельсой, уложенной толково, с учетом, чтобы осколок не пробил голову.
Мина шлёпнулась совсем рядом с лёжкой, один угол рельсы приподнялся и двинул Яско по каске, от удара взводный на несколько мгновений оглох, но сознание не потерял, вдавился головой в землю и несколько мгновений пролежал в некой немоте, ничего, кроме железного гуда, не слыша. Но потом гуд понемногу отполз в сторонку, стали слышны хлопки взрывов.
Это мины шлепались на землю. Яско пошарил около головы рукой – хотел проверить, на месте ли бестолковка, и вскрикнул от жгучей боли, обварившей пальцы. Это был осколок, не успевший остыть. Значит, в одури, не контролируя собственное сознание, он пробыл совсем недолго, полминуты, не больше. Слишком уж был раскален осколок. Минуты через три обстрел кончился, установилась тишина, но Яско ее пока не слышал: металлический гул еще сидел в ушах, в висках, в затылке и не отступал от Яско. Впился цепко, будто лютый камчатский клещ. Хотя сейчас Яско не мог вспомнить, водятся на Камчатке клещи или нет.
Грохот грохотом, гул гулом, но до погреба, где лежали цинки с патронами, надо добраться обязательно, иначе в его родных окнах скоро ни одного защитника не останется. Яско приподнялся, встал на четвереньки, ожесточенно потряс головой, вытряхивая из нее все собравшиеся, слипшиеся звуки, скрежет, железный шум, звон, грохот, все, что скопилось в черепушке, выдавил из себя протяжный стон. Ему показалось, что на ногах он не удержится, но он удержался.
С полминуты стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, готовый в любой миг рухнуть, но все-таки не рухнул, превозмог самого себя и сделал один шаг по дорожке, ведущей к патронному погребу, второй, третий…
