Можно было подумать, что такой подшибленный, оглушенный, он вряд ли сумеет дотащить патроны от погреба до окопов, но он нашел в себе силы, точнее, нашел способ возродить силы в собственном теле и дотащить.
Яско вспомнил, что обжег пальцы о раскаленный осколок, валявшийся около рельсы, и, помотав головой, сделал три шага назад, к лежке. Отыскать осколок было несложно, он лежал на виду, оставалось только сунуть его себе в карман…
Он принес в окоп два цинка, – держа подмышками, слева и справа, словно вьючный конь, у которого груз распределяют ровно, по обоим бокам, чтобы не было перекоса, так и он держал цинки по обе стороны тела… Если бы этого не было, он свалился бы на землю. А так дотянул до окопов, поспел к следующей атаке бандеровцев, – в самый раз поспел… И эту атаку ополченцы отбили, погнали бандерлогов прочь, и следующую атаку отбили, и те атаки, которые последовали потом.
А вообще держали они деревню на честном слове, да на минимальной помощи, которую оказывали им, долго, Север счет дням потерял. Потом пришел приказ отойти.
У ополченцев появился новый командир роты. Второй после Солдата – верткий, с висячими хохлатскими усами, с выпирающим бухгалтерским животиком, низенький, похожий на бочонок, с позывным Касьян. Вряд ли это имя было его собственным, прописанным в паспорте, – слишком уж древнее оно для нынешнего пользования.
– Север, дуй на тот край деревни, к ребятам, скажи: пришел приказ отступать.
– Отступать? А если не поверят?
– Это тебе-то не поверят? – Касьян покачал круглой ушастой головой. – Поверят. Сделай это убедительно – и все будет в ажуре.
– Но они могут принять меня за провокатора… тогда выстрелят. В меня выстрелят, Касьян, не в тебя. Я их знаю, – жесткий рот Яско раздвинулся в улыбке: он ведал, что говорил.
– Выполняй приказ, Север!
Деревня, в которой они держали оборону, – не в пример той, где Яско принял первый бой, – была длинная, с главной полуторакилометровой улицей, в прошлом с богатыми хозяйствами, с сараями и ригами, с загонами для скота и хлевами…
Народ тут обитал зажиточный, постройки возводил на долгие годы, а сейчас… Сейчас оказалось, что совсем не на долгие, – с вражеской стороны одна за другой прилетали снаряды и мины, в мелкое крошево рубили добро, построенное людьми.
Видеть это было больно, у Яско даже грудь сдавливал жесткий, словно бы вырезанный из прочного дерева, обруч, причинял боль. Жалко было людей, построивших эту справную деревню – ведь если они останутся живы, деревню придется возводить опять, все начинать сызнова, а это такая работа, такая работа… Это труд до посинения. И столько работы этой, что обычных, земных мерок не хватит, чтобы обмерить, понять, раскидать на всех. С ней можно справиться только коллективом.
Когда Яско находился уже на середине деревни, в один из домов, уже имевший рану – выломанный взрывом угол, от которого часть крыши опустилась вниз и наполовину закрыла пролом, – всадилась тяжелая туша, серьезная стодвадцатимиллиметровая мина. Мина сто двадцать – это самый крупный калибр минометов, которые стояли на вооружении в Советской армии. Меньше калибром были, больше – нет.
Стена дома, выходившая окнами на улицу, выгнулась с болезненным стоном, по ней пробежала дрожь, перебрала каждый кирпичик по отдельности, и она покорно, как в злой сказке, на эти отдельные кирпичики, обмахренные сажей, исцарапанные, растрескавшиеся, лопнувшие и рассыпалась. Воздушная волна, откатившаяся от многострадального дома, чуть не сбила Яско с ног.
Он замахал одной рукой, стараясь удержаться, устоять на своих двоих, и это, слава богу, удалось… Уже хорошо!
За первой стодвадцатимиллиметровкой прилетела вторая, потом третья. Когда же огневые запасы у проклятых бандерлогов закончатся, это кому-нибудь известно, а? Или нет?
На мгновение Яско остановился, благодаря судьбу за то, что тормоза в его башмаках не истоптались, держат мужика на дороге, оглянулся, чтобы понять, сколько он пробежал и сколько еще бежать осталось, за спиной в дорогу вновь гулко, с продолжительным железным гудом врезалась крупная хвостатая мина, закрутилась, запаздывая со взрывом. Яско прямо с дороги совершил длинный прыжок на обочину, в канаву, на дне которой зеленела трава.
Мина взорвалась, когда он еще летел в канаву – чуть осталось, Яско выругался мысленно: чего, собственно, задержался-то, клюв раскрыл, ругая бандеровцев? В следующий миг он мягко приземлился в траву, даже сам не поверил себе: неужели так бестелесно, бескостно, беззвучно можно обрести под собою твердую надежную поверхность? Выходит – можно.
Через минуту он поднял себя, выволок из ямы едва ли не за воротник и, пригнувшись, побежал дальше.
Наконец он увидел взрыхленный, срезанный, домягка обработанный осколками бруствер окопа, скобой окаймлявшего дальнюю околицу деревни, земляной накат, за которым сидели, пережидая стрельбу, четверо ополченцев. Пятый ополченец был ранен, лежал у их ног.
