То, что бойцов не было в окопах, ничего не значило – пока идет обстрел, бандеровцы не полезут, не дураки, чтобы лезть под взрывы собственных мин, а вот когда обстрел прекратится, полезут непременно, рыча, ругая москалей, на четвереньках попрыгивают, поливая свинцовым огнем наши окопы.
Лица у ополченцев были черные – так измазались копотью, масляной гарью, землей, смальцем, вылетающим из стволов, что их в любой бы африканской стране приняли за своих. Белыми были только зубы да белки глаз, все остальное – будто почерпнуто в шахтерском забое.
Яско остановился, выбил из себя остатки рваного дыхания, выплюнул кровь, натекшую в рот. Двое ополченцев, сидевших у стены, наставили на него стволы автоматов.
– Чего тебе, мужик? – надсаженным голосом поинтересовался один из автоматчиков. – Плеваться сюда пришел?
– Нет, не плеваться, – Яско мотнул тяжелой от гуда в ушах головой. – Велено приказ передать – отступаем!
Автоматчик цикнул черными губами и проговорил восхищенно:
– Надо же, ничего не боится мужик! – в следующую минуту у него изо рта выкатилась дребезжащая свинцовая дробь, глаза, ярко поблескивавшие на угольно-потном лице, сделались злыми, словно бы наполнились железом, и вообще весь этот человек был сработан из металла. Дробь, срывающаяся с губ, обрела титановую поверхность, стала горькой и горячей. – Сейчас мы тебя завалим, чтобы никогда не приносил такие приказы.
– Не меня надо заваливать, а того, кто отдал этот приказ.
– Провокатор! – автоматчик решительно оттянул затвор «калашникова», ставя оружие на «товсь!»
Зашевелился раненый, застонал громко, будто телом своим поймал новый осколок, боль, обдавшая его, была нестерпимой, ополченец держался на последнем дыхании, готов был потерять сознание.
– Сто-оп, мужики, – просипел он через силу. В глотке у него что-то забулькало, словно бы он захлебывался… То ли слюной, то ли кровью – не понять. – Это наш, я его знаю. Бедовали… – в следующее мгновение голос был задавлен бульканьем, – вместе бедовали, вдвоём… Чуть на тот свет не отправились.
Сиплая захлебывающаяся речь была знакома Яско, он прислушался к ней, присмотрелся к раненому. Краем глаза засек, что ополченцы, возбудившиеся было, обмякли, распустили свои черные физиономии и отложили в сторону автоматы. Человеку, пролившему кровь в этом бою, они верили. И Яско тоже верил ему.
Больная, словно бы прочерченная пулей улыбка возникла на его сухих шелушащихся губах, он узнал поверженного ополченца, это был Вася-зэк.
– Я тебя узнал, Север, – едва шевеля ртом, шипя от боли, проговорил Вася-зэк.
– Чего с тобой случилось?
– Осколок.
– Куда попал? – спросил Яско, хотя мог не спрашивать – Васино плечо было плотно обмотано самодельным бинтом, нарезанным полосками из старой госпитальной простыни. В центре бинта вольно растекалось кровяное пятно – видно, осколок рассек артерию.
– Эх, Вася, Вася, – пробормотал Яско озабоченно, соображая, как бы Васе подсобить. Только одно может быть – тащить раненого к Скальпелю – ротному медику. Он тут же находится, в деревне, в подвале. А из подвала уже вместе со Скальпелем дать деру согласно приказу, озвученному командиром с позывным Касьян.
Только чего же черно-фиолетовые физиономии, наставившие было на него стволы «калашей», до сих пор этого не сделали? Обстрел пережидают? Так обстрелы здесь, в деревне, – штука бесконечная, если какой-нибудь бандеровец возжелает – может стрелять целые сутки напролет, пока мочевой пузырь у него не переполнится и штаны не потемнеют от мокра.
– Вася, поволоклись к медику, брат… Чем быстрее – тем лучше, – проговорил Яско тихо и настойчиво.
– Не смогу, – произнес Вася-зэк обреченно.
– А ты через «не смогу»… Давай ко мне на спину! – Яско, прислушавшись, не скрипит ли в небе мина, подгребся к раненому, присел на корточки. – Залезай! Тебя бандерлогам на радость мы здесь не оставим.
Вася-зэк шевельнулся, застонал с надрывом, словно бы у него внутри что-то лопнуло, сдавил зубы в одну линию, которую невозможно было разжать, погасил в себе и стон и надрыв, и плашмя упал на спину Северу.
Покряхтел Яско малость, подправил лежавшего на его горбушке бойца и, перекинув ремень автомата через шею, полурысцой двинулся по вспаханной осколками улице к дому, под крышей которого обосновался врач.
Расстояние, которое следовало пройти, было небольшое, метров четыреста, но взял Яско эту дистанцию с трудом – мины не прекращали сыпаться, словно вредные птицы, они перепархивали через линию соприкосновения, дальше неслись куда глаза глядят, и такой вот дуроломный, без четкой ориентации полет был особенно опасным: на бегу можно было получить подарок, который совсем не ожидаешь получить.
Выдохся Яско совсем: Вася-зэк хоть и был внешне невелик, тяжести особой не имел, мышцы у него совсем истощились, усохли, а пригнул Севера к земле так низко, что тот уже начал долбить себя коленями по подбородку. Лишь зубы щелкали противно. Больно не было, противно – было.
