Появился доктор, с которым они вывозили раненых, извлек из своей сумки с широким наплечным ремнем пластмассовую банку с живительной мазью, смазал ею оба отверстия, оставленные осколком, входное и выходное. Мазь быстро заглушила нытье, прочно обметавшее проткнутый осколком бок, на смену воспаленному нытью пришло ощущение прохлады. Прохлада – это хорошо, это рождало внутри человека спокойствие, заставляло вспоминать что-нибудь хорошее, даже забавное из прошлого, естественно.
– Вечером надо будет смазать еще. Утром я снова приду, – сказал врач.
Бандеровцы тем временем очнулись, разомкнули от сна веки, из пустых консервных банок похлебали кофе, поматерились минут двадцать, заменив матом утреннюю молитву, и, стуча подошвами берцев, потопали на передний край.
Кое-кто из них с переднего края этого – изрытого, рваного, политого кровью, – в проклятую свою полевую квартиру уже не вернется. Где бы она ни располагалась – в бетонном бункере или пропахшем винной тухлятиной доте. Какая-нибудь мать обязательно взвоет, кляня все на белом свете, когда получит известие о смерти своего упрямого сына, связавшего себя не с теми людьми, это Яско хорошо понимал. Отступление вчерашнее, когда из разбитой деревни им пришлось удирать на луазике, – хорошо, что раненые хоть вместились в трескучую местную машиненку целиком и все остались живы, хоть тут-то он не будет ругать себя, – было незначительным, скорее для выпрямления линии сопротивления, чтобы какой-нибудь участок обороны не превратили в котел. А котел сотворить просто, главное – отрезать путь к отступлению и накинуть позади на кишку шнурок да завязать узел – вот и вся работа. Жаль, тело Васи-зэка не вывезли.
Что любопытное отметил Яско – отдельно стоящий сарай. Чуть покосившийся, с покатой крышей, темный от возраста, но еще крепкий, хорошо промытый дождями, промороженный морозами, обдутый ветрами…Точно такой же сарай встретил здесь его, на земле донецкой, когда он приехал сюда впервые. Та деревня была целиком превращена в пыль, изрыта воронками, ни одного дома не сохранилось, ни целого, ни полуцелого, а вот сарай сохранился. Артиллеристы специально не трогали его, сарай у них был ориентиром для прицеливания, точкой отсчета, от которой можно танцевать, наводя тяжелый крупнокалиберный ствол на цель.
И вот какая досадная штука, можно сказать, гадость – если не станет этого темного, сливающегося с такой же темной землей сарая, то и ориентира, от которого можно оттолкнуться, внести поправку в полет снаряда, не будет. Была бы воля Яско, он бы нашел этих артиллеристов и вогнал их дурные головы им же в животы, в переваренную еду – пусть смотрят на цель через свои пупки. Или сквозь щели в пупках – кому как хочется, в общем.
Все деревни здешние, все до единой, через которые была проведена линия соприкосновения, походили друг на дружку, как в худом, многократно повторяющемся сне, из которого невозможно было выкурить злодеев, – они, правда, пропадали на какое-то время, но потом возникали вновь, били из пушек, крушили все подряд… Во многих поселениях, попадавшихся ополченцам, имелись одинаковые сараи, словно бы их строили по одному, сработанному кем-то из народных умельцев, чертежу, и во всех из них обязательно оставались целыми сараи, расположенные на самом краю, на линии околицы.
Окоп, который было велено защищать Северу с двумя напарниками, был длинный, неровный, в нем только дверей не было, все остальное было, пахнул сыростью, прелью корней, закисшей кровью, чем-то таким, что могло быть только на кладбище и распространять вокруг себя сложный органический дух, – через двадцать минут Яско остался в окопе одинешенек, как перст в поле. Одного напарника Касьян отправил в штаб выпросить хотя бы пару ящиков «вогов», чтобы было чем отбивать атаки, вторым заткнул дырку в линии обороны посреди деревенской площади. Мало было народа в роте, очень мало.
Минут двадцать прошли в относительном спокойствии, но потом за обглоданным, порезанным осколками перелеском неожиданно раздался громкий чпокающий звук, словно бы из гигантской бутылки выдернули пробку, в воздухе что-то просело и послышался звук летящей мины. Похоже, и миномет и сама мина были заморскими, – добра этого на украинской земле набирается все больше и больше.
Цель всякой мины либо снаряда можно определить по звуку, как и угадать – твоя это смерть приближается или нет? Опытные бойцы делают это безошибочно, начинающие обычно дергаются. Яско прислушался к ноющему звуку приближающейся мины «Не моя, – возникло в мозгу спокойное, – разорвется метрах в пятнадцати от окопа». Так оно и вышло, мина всадилась носом во влажную проплешину примерно в двадцати метрах от бруствера, взбила густой фонтан черной мягкой земли, обсыпала все вокруг липкими, пахнувшими навозом кляксами, смешанными с крошевом, похожим на козий горох.
