А вообще, повторюсь в пятнадцатый раз, на войне всякое бывает. В том числе и такое, что только что произошло. Ничего смешного в этом нет. Нету, граждане-товарищи!
После орошения, под которое угодили бандеровцы, – по воле своих же артиллеристов, они более двух часов молчали, ни о каких атаках не помышляли, – отмывались, оттирались, чистились, лили на себя целые пузырьки одеколона, наиболее опытные поливались самогонкой, понимая, что мутно-молочное зелье будет в смысле запаха позадиристее одеколонов «Шипр» и «Гвоздика», и были правы. А уж потом, отмякнув, приведя себя в порядок, попробовали сходить в атаку.
К ополченцам как раз пришло еще одно подкрепление, в длинном, уже почти обжитом окопе сделалось веселее, – атаку благополучно отбили, а утром, на рассвете, был получен знакомый приказ: «Отступить».
Не хватало людей, чтобы держать линию соприкосновения, и это было печально, у некоторых ополченцев даже губы дрожали от обиды, но делать было нечего: лучше отступить, чем потерять людей.
Можно было, конечно, не пятиться, а держать позиции до последнего, но тогда бы выбили всех ополченцев, и все равно пришлось бы уйти. Потеряв людей.
Небо было угрюмым. С вкрадчивым, почти беззвучным шорохом с высоты сыпался дождь. Был он такой едкий, что проникал внутрь одежды через нитяные строчки, холодил тело. Невеселая штука – покидать окоп, к которому привык, как к дому родному.
Наступила пора съездить домой, в Россию, хотя упаси Господь сказать какому-нибудь донбассцу, что тот живет не в России – с кулаками кинется, и будет прав. Земли здешние, донецкие, – исконно российские, незаконно переданные Украине при перекраивании карты. При царе Украина была Россией, называлась Малороссией, так что поводов для разделения у современных революционеров, которые максимум что освоили, так злобствование на пределе возможностей, да еще освоили мастерство не промахиваться при подтирке задницы бумажкой в туалете, у опытных ребят промахов не было. Если бы не появились западенцы, то и ситуация нынешняя не раскрутилась бы.
Перед отъездом Яско нашел Студента. Спросил, доброжелательно щурясь:
– Ну, как живешь, Женя?
– Да ничего, дядя Толя. Живу, хлеб жую, стреляю, когда вижу цель.
– Собирайся! Через пару суток выезжаем.
– Куда?
– На Кудыкину гору. Для начала в Москву, потом – по своим квартирам: ты в Новокузнецк, я в Острогожск.
– Не заругают?
– Не заругают. Я уже обо всем договорился. Проездные бумаги выписаны, деньги на дорогу приготовлены. Готовься, Студент!
Студент задумчиво пошмыгал носом. Интересно, в чем причина, почему Студент сопли так медленно передвигает с места на место? Может быть, в какую-нибудь девочку из санитарного отряда влюбился или в волонтершу… Их вон, много приезжает из России с гуманитарной помощью.
– Не шмыгай носом, не шмыгай. Приказ обратной силы не имеет, так решило командование.
Еще пару раз хлюпнув ноздрями, Студент подчинился тому, что требовал от него Север, и покорно наклонил голову.
– Вот и хорошо, – сказал Север.
Два дня на сборы – это очень много, студенту Старикову хватит пятнадцати минут, а может, и того меньше – все его имущество вмещается в обычный полиэтиленовый пакет, а наиболее ценные части его – в носовой платок.
Задержка была в другом – не каждый день ходили машины от ополченческого штаба к контрольно-пропускному пункту российской границы, это дело было расписано на бумаге и одобрено отцами-командирами: бумаженцию украшала размашистая кудрявая подпись с множеством завитушек и петель, очень похожая на лихой росчерк директора какой-нибудь шахты. Яско на сборы тоже времени не надо было – он не обогатился ни трофеями, ни фронтовыми сувенирами, ни деньгами, ни тряпками – ничем. Только боевыми царапинами, которых худо-бедно, а полдесятка уже наберется.
Через два дня Яско поднял Студента в шесть утра, задолго до рассвета – Женька спал в пристройке, подпиравшей штабной домик, согнувшись в большой бублик, выставив наружу бледное хрящеватое ухо – на тот случай, чтобы быть в курсе всего происходящего даже во сне. Молодец Женька, из него вырастет настоящий солдат. Но это потом… А пока ему надо учиться, надо институт одолеть, может быть, даже семьей обзавестись.
Когда смотришь на таких людей, как Женька Стариков, в душе происходит какое-то странное перевоплощение, в ней возникает и восторг, и боль. Восторг оттого, что на защиту Донбасса поднимаются люди совсем молодые, еще не созревшие для борьбы, – по этой же причине возникает и боль, – а вдруг их убьют?
Это Яско можно не беспокоиться, убьют его или нет, он свое уже прожил, повидал столько всего, сколько иные даже в сто лет не видят, жалеть ему не о чем, а вот Женьке есть чего терять… Ему еще жить и жить надо.
– Женька, вставай! – Яско приподнял голову Студента вместе с подушкой, подержал на весу. Встряхнул. – Просыпайся! Машина уже ждет.
Сладко спал Женька Стариков, очень сладко. Вот что значит – находится не в окопе, не встряхивается, не просыпается при писке каждого осколка, там он мигом бы протер глаза и выставил холодный ствол «калаша» на бруствер…
