А тут лишь чмокает губами, фыркает, шевелит носом и просыпаться не хочет. Яско со вздохом покачал головой, но мягких, аккуратных попыток разбудить Студента не прекратил.
Наконец тот проснулся, и через десять минут они уже сидели в обычной машине-вахтовке, в самодельном коробе, поставленном в кузов, и нахохленные, по-птичьи втянув головы в плечи, угрюмые, рассекали на «ГАЗ-66» зябкое предутреннее пространство, направляясь к границе.
Тоскливо, тонко и назойливо подвывал мотор машины, объезжавшей канавы и с ходу берущей бугры, потом сбавлял тон, – это означало, что машина съезжала с дорожных взлобков едва ли не на заду… Водитель спешил – ему надо было поскорее, засветло вернуться назад, так велело начальство.
В полудреме своей Яско кое-что видел, – погружался в сон и тут же выскакивал из него, словно бы из стылой осенней воды, – но успевал тем не менее засечь неширокую тихую улочку, освещенную солнцем, добротные бревенчатые дома, темные от возраста, ласточек, низко летавших над землей – признак того, что будет дождь. Значит, во сне он видел лето.
Наверное, это была одна из острогожских улиц, отмеченная им когда-то лет десять – пятнадцать назад, в июне-июле, и осевшая в памяти.
Женька с позывным Студент тоже, наверное, видел что-то в своей полудреме, но что именно видел он, Северу не было дано угадать, – об этом надо было спрашивать у самого Женьки.
Москва удивила Севера своей беззаботностью, модной вольностью, отсутствием троллейбусов, которые уступили место электромобилям, большим количеством ресторанов, кабаков, кулинарных подворий, трактиров, даже шалманов, из которых вольно плыли вкусные запахи: похоже, в столице нашей Родины научились отменно готовить блюда русской национальной кухни. И не только русской национальной, – здесь, если понадобится, легко сварганят и знаменитый фондю, и суп из акульих плавников, и антрекот из мяса мамонта, добытого в насквозь промерзших тысячелетних ледниках Якутии, с луком и укропом, и нежную ливанскую пасту хумус, которую готовят из нута – крупного турецкого гороха…
Давно не был Яско в Москве, не думал, что она его так удивит, но город расстарался, использовал все возможности, чтобы удивить двух отпускников, прибывших с поля боя.
Женька рассматривал Москву с широко открытым от восторга ртом: что есть здесь, в его родном Новокузнецке нет, и вряд ли будет, – не дотянуть тамошним отцам города до отцов здешних.
И день выдался ласковый, редкостный для второй половины осени, с таинственным, улыбчивым, хотя и робким солнышком, – на светило словно бы была натянута полупрозрачная папиросная бумага. Тепла от солнца не было никакого, но душу оно грело – и это радовало Яско. А уж что касается Женьки Старикова, то он даже плясать был готов.
Деревья, украсившие в городском центре тротуары, были в конце грядущей непогоды, холодов и мокроты обтянуты сетками, чтобы ветры не растрепали ветки, машины бодро скользили по пространству, издавая слаженный негромкий гул и вызывая у Женьки завистливую улыбку: он любил автомашины – и первой крупной покупкой, которую сделает в своей жизни, будет авто.
Пусть старенькое, пусть одноногое, пусть хриплое и одышливое, – он все сделает, чтобы выглядело оно, будто только что с конвейера, почистит и отлакирует корпус, навесит три недостающие ноги и насадит на них хорошую качественную резину, подлечит, выправит легкие, уберет хрипы, движок станет работать почти беззвучно… Эх, мечты, мечты! Мечты Женькины…
– Ну, как тебе наша золотоглавая?
– Во, дядя Толя! – Женька вздернул большой палец правой руки восторженным торчком. – Я вообще, возьму и подумаю, не перевестись ли мне сюда учиться?
– В чем же дело? Конечно, стоит перевестись. Тут и образование на пару ступеней выше, чем в Новокузнецке.
Женька на это выгнул бровь крутой дугой, в уголках глаз возникли вопросительные лапки.
– Я имею в виду уровень образования, Женька, – пояснил Яско. – Так, кажется, говорят умные люди? А ты чего имеешь в виду? Силу звука на дискотеках? Качество басов и писклявость высоких нот?
Женька неожиданно смутился.
– Ладно, проехали, дядя Толя!
В Москве они провели два дня – полновесных, с вкусными обедами в недорогих пельменных, где пельмени делали размером с пуговицу для пиджака, а для любителей кулинарных изысков – вообще не более рубашечной застежки, в баре «Жигули», с холодным пивом, которое заедали рыбцом, доставленным с Азовского моря, со стейками из северного клыкача, и нежной, тающей во рту семгой…
В общем, в Москве имелась еда, на которую можно было положить глаз, как и места, где иногородние любили отводить душу… А через два дня Яско повел Женьку на Ярославский вокзал, откуда поезда ходили в Сибирь.
Погода за два дня изменилась. С облаков теперь падал крупный мокрый снег, шлепался тяжелыми лепешками на землю, иногда возникал ветер – неожиданный, пробивающий тело до костей – насквозь, как бандеровская заточка, вверху, над облаками, возникали железные звуки, будто некие деятели с большой дороги точили свои ятаганы и пробовали их на прочность.
