Неуютно было. Пассажиры, которые вместе с Женькой ехали в одном поезде, норовили скорее нырнуть в вагон и там замереть – очень уж вредный выпал сегодня день, хуже не придумаешь, – лишь переждав несколько минут, они начинали шевелиться. Оживал народ.
– Значит так, Студент, – Яско с силой сжал Женьке плечо, тот чуть не вскрикнул от боли. – Езжай к себе в институт, приводи зачеты с экзаменами в порядок – чтобы все было тип-топ, понял? Найди себе красивую девчонку, женись на ней – это в условиях войны штука нужная: вдруг убьют? А после тебя должен остаться сын, понял? Институт закончи – чтобы корочки дипломные были на руках. После этого можешь приезжать на фронт. Но если приедешь раньше, имей в виду – я тебя застрелю лично. Рука не дрогнет, понял?
В ответ Женька ничего не сказал, лишь усмехнулся печально. Потом, когда вокзальное радио, забитое снегом, прохрипело что-то невнятное, потянулся к Яско.
– Спасибо тебе, дядя Толя. И прежде всего за науку.
– Да будет тебе! Какая тут наука! Видишь врага – бери его на мушку, вот и весь коленкор. А ты – наука, наука…
Яско сдул с носа мокрую снежинку.
– Ладно, дуй в вагон, не то еще простудишь чего-нибудь. А в наших войсках это не положено, понял?
Что-то он слишком часто стал произносить это липкое словечко «понял». Понял да понял… К чему бы это? Раньше этим словом он особо не баловался, а тут прилипло, как дурная детская «поговорилка».
Он стоял минут десять около вагона, не уехал, ловил губами снег с дождем, щурился, глядя в окно на Женьку, а тот стоял внутри вагона и с той стороны, через стекло смотрел на Яско и так же щурился. Интересно, чего он щурится, ведь находится в тепле и в вагонном уюте, дождя со снегом там нет.
Через семь минут поезд неторопливо, почти беззвучно тронулся с места, Яско проводил взглядом последний вагон, украшенный парой предупредительных рубиновых фонарей, поднял воротник куртки – сделал это запоздало, за шиворотом уже хлюпала вода. Настроение было такое, что неплохо бы заглянуть в какой-нибудь теплый подвальчик или шалман, опрокинуть пару стопок водки и закушать селедочкой. Таких шалманов вокруг площади Трех вокзалов полно, даже более чем полно, пальцев двух рук не хватит, чтобы посчитать, но Яско туда не пошел…
Геннадия Андреевича в заснеженном лесном поместье не оказалось, находился в городе, заседал в Госдуме либо где-то еще. Яско без особых проблем добрался до своего жилого домика, который вспоминал часто, когда находился в донбасских окопах, думал, чего же будет делать тут, если вернется, но этого на фронте никогда нельзя загадывать, говорить и думать можно, когда вернешься, и никак не ранее, это табу, – и вот он вернулся…
Отметил, что на душе у него установилось какое-то емкое спокойствие, – ну будто бы возник сосуд, наполненный теплом, из которого он будет черпать и калории, и бодрость, и желание жить, присел на тахту.
В небольшом домике этом, как и при нем, в его пору, когда он тут обитал, пахло сухими травами, икона, висевшая над дверью, была украшена цветами, которые хоть и высохли, но сохранили яркость, – вот странное дело, – яркость, словно бы недавно были сорваны. Яско уселся в кресло, закрыл глаза и откатился назад.
Странное дело – незамедлительно ощутил нытье в кистях рук, словно бы не переставал рыть окопы, запах сухой травы пропал, уступив место запаху сырой земли и слежавшейся хвои… Если к этому добавить дух гари, отработанного бензина и горелого асфальта – будет запах Донбасса. Самый настоящий фронтовой запах.
Это в Яско сидит память тех дней, которые он провел на передовой. Какое-то время он будет ежедневно смущать его, видеть фронтовые сны, слышать стрельбу, отбивать атаки людей с широко открытыми ртами, перезаряжать свой автомат, но потом все это потихоньку потускнеет, сгладится и в конце концов пройдет. «Все проходит, – говорил древний царь Соломон, – пройдет и это».
Вечером Яско почувствовал – у него повысилась температура, виски что-то сдавило, на коже проступил пот. Похоже, он заболевает, или уже заболел. Расшнуровал свой «сидорок», который нашел в брошенном бандеровцами доме, – чистый, справный, даже пятен нет, что для земляной окопной жизни, где грязи бывает выше крыши, штука совсем невероятная, посмотрел, нет ли там чего-нибудь лечебного?
Что-то возникло в нем – горячее, острое, – впрочем, острота, почти ножевая, очень скоро пропала, словно была не его, а чужой, и к Яско пристала по ошибке, мигом отклеилась и куда-то умчалась, скорее всего, искать человека, к которому была направлена. А на счет Яско промахнулась дамочка.
Ничего нужного в своем «сидорке» он не нашел, только аспирин – две бумажные пластины, скрепленные вместе банковской резинкой и засунутую под ту же резинку, надорванную пластину анальгина, и все.
