Со своего места вскочил курсант с позывным Чапыга и, развернув в стороны локти, – видимо, это была у него боевая поза, из которой можно наносить удар в любом направлении, – двинулся на Яско. Север ждал. Айсберг на него наплывает, конечно, крутой, придавить любой пароход может, даже трехпалубный, но Север тоже умеет давить пароходы.
– Ты чего, Север, наделал? – Чапыга вид имел грозный, масса у него была большая. Больше всех во взводе, – никто из курсантов не мог с ним сравниться.
– Как видишь, – спокойным, даже каким-то ленивым голосом произнес Яско. – Мочи уже нет слушать громкую телевизионную белиберду. Извини, Чапыга!
С места вскочило сразу несколько человек – еще не хватало, чтобы в казарме выясняли отношения! Сейчас примчится какой-нибудь майор и всем вломит по первое число, обстругает так, что мало не покажется. Но Чапыга – парень крутой, знает, чем квашеная капуста отличается от спелых мандаринов, мандарины он любит, а капусту нет и вообще про себя говорит, что он за любой кипеш, кроме голодовки.
Тут в дверях пахнущего куревом казарменного помещения показался Сармат, мигом сообразил, в чем дело, и встал рядом с Севером.
– Что-то я не чую, чтобы здесь пахло свежими яблоками или хотя бы шоколадными конфетами, – сказал он, постучал одним кулаком о другой. Получилось очень изобразительно, как на картине про трех богатырей, засекших вдалеке что-то нехорошее для России, и внушительно, словно в кино про Александра Невского, превратившего псов-рыцарей в индюков, очень пожалевших, что они залезли в чужой огород.
Тут на лбу у Чапыги появилась вертикальная морщина – озадачился чем-то курсант, что-то понял, может, наступил момент, когда он перестал жалеть старый хрипучий телевизор, по самую макушку набитый табачным пеплом? Курсанты любили стряхивать в него пепел.
И как он еще только мог орать в таком состоянии? Его надо было бы почистить, продуть, протереть, смазать, а все, что высыпалось, заменить и разрешить транслировать только три канала, – два из Москвы, первый и второй, и один из Луганска.
Надо же все-таки как-то раскачать расхожую мудрость, считающую, что телевизор – кратчайший путь для превращения человека в обезьяну.
Телевизор в разобранном виде, лежащий кучкой на полу, тихий, даже лишенный звука, гораздо лучше наглого, давящегося собственным насморком хрипуна, вещающего неведомо о чем и, вдобавок ко всему, неведомо чем больного. От его речей человеку охота даже из самого себя выключиться – слишком уж большая нагрузка смотреть и слушать передачи из такого ящика.
О том, была разборка или нет, Яско не рассказал, а если была, то, как она проходила, мало кто знает, история на этот счет ничего не говорит.
Во всяком случае, как бы ни протекала сосредоточенная военная операция подле разваленного на части телевизора, чьей бы победой она ни закончилась, в казарме стало тише, курить стали меньше, количество пустых бутылок уменьшилось, хотя Яско, честно говоря, хотел свести их количество вообще к нулю.
А в первые минуты, исполненные боевого напряжения, когда совсем не было понятно, будет стычка около телевизора или не будет, спустит ли Чапыга обиду или же нет, тишина стояла оглушающая. Не верилось Яско, что на обычных лейтенантских курсах может твориться такое…
Расплата не замедлила обозначиться: подоспели выпускные экзамены. Спрашивали строго. Среди экзаменаторов, как и среди преподавателей (преподов, если перевести молодежный сленг), как мы уже знаем, были генералы. Самые настоящие генералы, которые и в Афганистане воевали, и в Чечне – каждый из них много больше, чем все лейтенанты, вместе взятые.
Впрочем, лейтенантов много не получилось. Корочки об успешно сданных офицерских экзаменах получили только двое, одним из новоиспеченных лейтенантов был Яско. Впрочем, по лицу его не было понятно, доволен он такой победой или нет.
Что-то озабоченное, наполовину командирское, а наполовину простецкое солдатское, вдребезги свое, братское возникло в его лице. Может, лейтенант Яско что-то из дома получил, письмо какое-нибудь серьезное, требующее действий, или же весть какая отсюда, из мест донбасских, пришла к нему, и он никак не может выскользнуть, уйти из-под тяжести ее влияния, давит она и давит… Вот ничего радостного в лице и нет.
Хотя лейтенантскими звездочками надо было бы порадоваться, и даже опрокинутых в рот стопок под закусочку никто не осудил бы, но лейтенант этого не сделал, а ранним утром уехал к себе в полк – подвернулась попутная машина, и это было очень кстати – ноги не надо бить.
В штабе полка, в скрипучей фанерной каптерке, где сидели два капитана, занимавшиеся кадровыми вопросами, вручили Яско предписание: для продолжения дальнейшей службы явиться в танковый батальон. В кавалерийском полку имелась и такая боевая единица, состоящая из тяжелых коней с громыхающими стальными копытами.
