Полк немедленно был обложен ополченцами, выезды блокированы – началась разборка. Разборку надо было провести по горячим следам, собрать все следы, самые мелкие, рассмотреть под микроскопом, заняться каждой, даже самой незначительной деталью, оставшейся от сгоревшего автомобиля.
Офицеров в полку находилось мало – все заняты свадебными, застольными и прочими делами, тех, кто не был занят, немедленно потащили на ковер – к следователям. Вытащили на допрос и Яско. Проку от этого допроса было мало – слишком далеко находился Яско от канцелярии командира полка.
Быстро слепленная комиссия, состоявшая из двух или трех полуграмотных юристов, больше разбирающихся в конских хвостах, чем в юридических программах, ни к чему не пришла, нужны были факты, и еще раз факты, а без фактов любое расследование – это разведение мыльных пузырей в тазике, где моют посуду, это воздух, пахнущий несвежей селедкой и не более того; топталась комиссия, топталась, а никакого вывода, кроме того, что Павел Леонидович Дрёмов был мертв, не сделала.
Нужен был еще какой-то факт, способный пролить свет на случившееся, фактов таких не было.
И тут кто-то в полку пустил слух: Дрёмова убили россияне. Они убили, больше это сделать некому.
Полк мигом забурлил, люди завертелись, закрутились, на поверхность даже плакаты вылезли, какие-то листовки стали летать в воздухе. Казачьим бунтом была создана особая комиссия, горластая, жесткая, которая начала шерстить бойцов, прежде всего офицеров, приехавших добровольцами из России.
Ворвалась комиссия и к Северу.
– Это ты батьку убил! – утвердительно прокричал главный в этой бунтовской комиссии – вылитый турок, горбоносый, огненноглазый, черноусый, добровольно вызвавшийся быть председателем. – Ты?
Яско тихо, едва приметно покачал головой.
– Нет, не я.
– Ты! – прокричал турок. – Больше некому. У тебя терки с батькой были!
– Всякий служебный разговор – это не терки.
– Ты нам глаза не замыливай! – Турок расправил плечи, победно вознесся над самим собой и трубно пророкотал: – Оглашаю решение полковой казачьей комиссии – лейтенанта с позывным Север за убийство нашего командира расстрелять. Приговор привести в исполнение немедленно!
Яско не испугался, хотя и присел к земле, только подумал горько, даже во рту стало горько, не только в мыслях: «Это же сатанизм какой-то!» Слово «сатанизм» он слышал от святых старцев, приходивших к нему, обдумывал, обмозговывал его, и неприятное слово это при каждом обдумывании обретало особый зловещий смысл.
И откуда оно выползло, словечко это, обрело место в порядках боевого казачьего полка? Этого не знал никто, и Яско не знал тоже. Яско вдруг почувствовал, как его подхватили под мышки, задирая локти вверх, причиняя боль. Он засипел, попробовал сопротивляться, но сопротивляться было бесполезно: казаки в большинстве своем – народ дюжий, может валить на землю не только коней, но и слонов, накрутит хобот себе на руку, сделает резкое движение в сторону, и слон уже валяется в траве, ногами-тумбами ошеломленно дергает.
Никогда Яско ничего не боялся, в бою не трусил, но эта толпа была сильнее всякой его смелости, сильнее его самого. Человек пять дудели в одну глотку, ревели:
– Это ты, тварь, батьку взорвал, ты!
И тут же следовал жесткий удар по затылку. Спереди, в лицо не били, норовили хлобыстнуть сзади – стеснялись, что ли? Или боялись смотреть в глаза?
– Пошли, пошли, тварь!
Поволокли Яско в угол казачьего плаца, туда, где были сколочены склады для хранения всякой всячины, которая обязательно должна быть под руками, начиная от запасных колес для фур и кож для починки сбруй, кончая точилками для сабель. Шел Яско в этой толпе, спотыкался, когда получал очередной подзатыльник, хрипел и думал лишь об одном – как бы не отключиться, не потерять сознание.
По стволам, взметывавшимся над толпой, посчитал, сколько расстрельная команда взяла с собой карабинов? Счет дошел до тридцати, а потом он и считать перестал, – счет был потерян, стволов было еще столько же. Серьезно подготовились к делу господа казаки.
А толпа, улюлюкающая, громкоголосая, поносившая его на все лады, жаждущая немедленной мести, была еще больше – человек четыреста. Может быть, даже пятьсот.
Тем временем проглянуло солнце, словно бы хотело поддержать невиновного человека, которого вели на расстрел, хотя до этого пряталось так умело и надежно, что его невозможно было даже найти со свечкой; Яско поднял голову. Солнце было слабенькое, почти лишенное тепла, единственное, что оно давало – тень. От суетящихся человеческих фигур на землю падали неровные, с недобрыми движениями тени.
Когда Яско поставили спиной к деревянной стенке одного из складов, он выпрямился и, моля Бога, чтобы остатки духа, ещё сохранявшиеся в нем, совсем не упали, не очутились на земле, прокричал сильно надсаженным, внезапно севшим голосом:
– Насколько я знаю, перед смертью приговоренным обычно дают сказать последнее слово.
– Валяй! – выкрикнул кто-то из толпы.
– Чего валяй, чего валяй? Никаких валяй! Заряжай карабины!
Турок отвел взгляд в сторону и отрицательно покачал головой: «никаких валяй».
