Сармат сел за руль и рванул с места с такой скоростью, что Яско удивленно зажмурился; как же это у Сармата автомобиль не развалился? А развалиться мог бы едва ли не мгновенно, консервное железо такой быстроты не выдерживает, стартовая скорость у него была не менее семидесяти километров в час. Вот тебе и тихоход, собранный из множества гаек, болтов и прочих простых деталей.
В несколько секунд «антилопа-гну», ревя оглашенно, одолела короткую улочку городка, выводящую на площадь, украшенную нескольким воронками, не снижая скорости обошла опасные ямы и очутилась на небольшой полевой дороге. Таких дорог на земле донбасской осталось уже совсем мало – все стерты, до костей извозюканы гусеницами, гигантскими колесами ракетовозов, прочей военной техникой, ходят тут машины всякие, разные, – и наши, и украинские, одинаково плющат хлебные поля. Только цели у тех, кто сидит за рулем машин, различаются. Наши бьются за землю родную, чтобы во все дальнейшие века она оставалась такой же родной, жила под православным флагом. Бандеровцы – чтобы присоединить ее к Европе; так разумел причину их ратной борьбы Яско и был прав…
Как же все-таки хорошо здесь, на второстепенной степной дороге! Полынью пахнет.
– Сейчас я тебе, Толя, покажу могилу нашего донбасского святого, – предупредил Сармат. – Соберись! Сосредоточься!
Они въехали в небольшой городок, в котором и людей-то, похоже, не было, люди берегли себя, лишний раз не рисковали и на улицах не показывались, но то, что они были, существовали, в домах хозяйством занимались, было видно невооруженным глазом – в некоторых местах вились лохматые сизые дымки… Народ здешний, несмотря на то что над головами регулярно свистят осколки, любит чистоту и раз в неделю обязательно ходит в баню. Снаряды в дома здешних горожан-жильцов попадали часто, хотя и не чаще, чем в имущество других земляков, живущих где-нибудь неподалеку, в нескольких километров от этого городка, сносили крыши, ломали стены, срубали трубы, заодно и деревья, и к этому местный народ уже привык; иногда стальные чушки крупного калибра уносились далеко, оставляли там разорения.
Церковь, примыкавшая к грустному, словно бы застывшему в колдовском онемении кладбищу, тоже была грустная, прочно держала в себе следы войны, в большинстве своем свежие. Сармат мастерски подкатил к кладбищенским воротам и почти беззвучно, без скрипов и визга остановил свою лихую «антилопу».
– Выходим! – скомандовал он. – Поклонимся нашему любимому святому Филиппу Луганскому.
На могиле святого стоял большой камень, очень походивший на стесанный временем большой дубовый пень. И верно ведь, когда-то какое-то время назад это было дерево.
– Очень похоже на дерево, – навскидку определив, что это за камень, проговорил Яско. – Остатки спиленного дуба. Очень старые…
– Верно, – подтвердил Сармат.
К могиле Святого Филиппа тихо, как-то боком, увечно подошла женщина, левая рука у нее находилась на перевязи, нога также была перевязана – от колена до лодыжки, с трудом припала коленом к камню и поклонилась святому. Губы ее зашевелились в молитве.
– Когда-то Святой Филипп обратил этот дуб в камень. Причину, зачем он это сделал, не знаю, но с тех пор люди стали приходить к могиле. Вон, видишь, женщина пришла. Перевязанная…
Выглядела женщина очень слабо.
Помолилась, обеими руками ухватилась за камень, – нашла на нем какие-то заусенцы, зацепки, за которые можно было держаться, с трудом, содрогаясь от внутренней боли, поклонилась, дотронулась лбом до теплой поверхности камня, потом, содрогнувшись еще больше, потянулась к камню губами. Женщине хотелось быть полезной, растить детей, пахать землю, делать добро, дожить то, что ей не дают дожить. Всё это было видно по ее напряженной фигуре.
На бинте, плотно обмотавшем ногу, появилось пятно крови.
Поднялась она с трудом, серые губы открывались и закрывались, открывались и закрывались, хотели захватить побольше воздуха, кислорода, но никак не могли.
Она отошла от святого камня, от могилы метров на десять, повернулась и еще раз поклонилась низко, насколько могла, настолько и согнулась. Ей хотелось слиться с землей.
Сармат и Яско подошли к могиле Святого Филиппа. На твердом постаменте стоял короб, похожий на небольшой бухгалтерский ящик для сбора общественных денег, лицевая стенка у короба была стеклянной, плоской, в глубине был виден фотоснимок бородатого улыбчивого человека с прищуренным взглядом, с православным крестом на груди.
Яско посмотрел на это лицо, на глаза Святого и вздрогнул: это был человек, который недавно приходил к нему во сне, объяснил тихо и внятно, что обидчики его будут наказаны, об этом вообще даже думать не следует. И вообще не об этом должен заботиться ополченец с позывным Север, совсем не об этом.
Небогатое церковное кладбище, металлические оградки – их было немного, в большинстве своем оградок не было, похороненные здесь люди жили одной семьей, распрей у них тоже не было. Все было общее – и земля, и небо, и святой с доброжелательным улыбчивым лицом.
