– Много добра для людей делает, – тихо проговорил Сармат, – потому и считается нашим святым, луганским… Донбасским. Потому и другим не отдаём.
– Мыслишь толково!
Небо тем временем посветлело, с него сгреблись подряд несколько тучек, и сделалось вообще светло, по земле запрыгали игривые прыткие зайчики.
Остановились в степи у круглого, как колесо, озера, «антилопу» загнали в кусты, сверху накидали веток, травы, уселись пообедать. Северу неожиданно вспомнился камчатский Метлаков со своим «ушастым». Как все-таки бывают хороши машины, сколоченные на коленке из старых, выброшенных на мусорку деталей, как радуют они своих хозяев. «Ушастый» вызывал приливы восторга у Метлакова такие же, что и ильфо-петровское изделие «антилопа-гну» у Сармата. Сармат достал из-под сиденья походную котомку с большим количеством молний – американский трофей, только американцы могут на каждое отделеньице, куда максимум, что может поместиться, – полторы пуговицы, поставить молнию, у других народов таких привычек нет. Широким жестом, сопровождаемым скрипучим звуком разверзающейся железной змейки, распахнул свой заморский баул.
– Пора червяка заморить, – добродушно молвил он.
Яско отметил про себя, что они с Сарматом схожи не только в тяге к спорту, не только в образцовой хозяйственности, но и в манере носить военную одежду, манере держаться, манере говорить, даже мыслить – очень похожи друг на друга.
– Новости какие-нибудь есть? – неожиданно спросил Яско. – Ты все-таки ближе к сильным мира сего, у тебя больше информации, да и вообще всё происходит на глазах, ничего не ускользает.
– Ну так уж, Толя, и не ускользает. Всякое бывает… В том числе и это.
– Вообще-то мы у себя там, на линии соприкосновения, напряжение чувствуем не только дрожью земли под копытами, но и ноздрями. Что-то в Киеве затевается!
– Затевается, – разом посмурнев, Сармат наклонил голову, на щеках у него задвигались желваки. – Еще как затевается. Укры весь бетон без остатка, который производится на Украине, загнали сюда, в здешнюю землю. Кое-где укрепления у них уходят на несколько этажей вниз, как подземные коммуникации на «Азовстали». Камешек на дно кинешь – звука приземления не услышишь.
– К большой войне готовятся, выходит?
– Более, чем просто большой, хотят, чтобы весь мир затрепетал. Огромная может случиться война. Деньги за ней стоят такие, что, – Сармат выразительно развел руки в стороны. Губы у него брезгливо дрогнули. Через мгновение Яско неожиданно засек, что у него губы тоже задрожали, – сработал один и тот же рефлекс. Похоже, и роду-племени они одного, одна кровь в них течет.
Сармат достал из американской кладовки пол-литровую бутылку, поставил в траву.
– Имей в виду, этот напиток самый вкусный в нашем полку.
– Как называется?
– А как хочешь, так и называй. Любое красивое слово подойдет. А вообще, – по-разному зовут. И «Подземной розой», и «Семиотвальной», и «Любимой шахтерской», и «Гопом без смыка», и «Мамой не горюй», и… В общем, на все вкусы, по-разному. – Сармат умолк на несколько мгновений, вздохнул – похоже, его потянуло в глубину своих мыслей, но ненадолго, в следующий момент он вынырнул на поверхность и вновь стал самим собой.
Напиток «Подземная роза» имел глубокий темный цвет, будто действительно был вытащен на поверхность с полукилометровой глубины, Яско поднял свой стакан – тот был наполнен наполовину, край темной, пахнущей поздним виноградом массы проходил ровно посередине стакана.
– Крепкий? – спросил Яско.
– Да какой заказываем у винного разливальщика, такой и получаем. Можем заказать даже крепостью сто десять градусов или даже больше, – столько и пришлют. Выполнить точно заказ – дело почти святое.
– Ты, Сармат, в Бога веришь?
– Верю, – твердым голосом ответил Сармат.
– И я верю. В этом стакане сколько градусов? – Яско вновь приподнял свою посудину.
– Не более пятидесяти.
Пятьдесят градусов – это крепко не только для вина, но и для водки.
Попробовав «Подземную розу», Яско вопросительно пошевелил одним плечом – вроде бы не пятьдесят, а меньше, может быть, даже меньше сорока. Яско показал Сармату согнутый крючком палец: загибаешь!
– Не веришь – не надо. Вернемся в твой доблестный танковый батальон – на спиртометре выясним крепость.
Выяснение произошло через три часа, в вечерних сумерках. Оказалось, крепость у милого донбасского напитка, темного, как осенняя ночь, – не сорок градусов и не пятьдесят, а пятьдесят четыре.
– Это виноград такой колдовской, умеет ловко обманывать людей. То в одну сторону сломается, то в другую, – Сармат засмеялся.
Интересным оказался тот денек, много нового принес, вечерняя дорога играла, втягивала под колеса «антилопы» мелкие золотистые искры, будто обрабатывала резину наждаком, иногда попадался совершенно мертвый участок – ни одной блестки, пространство делалось угрюмым, чужим, но потом это проходило.
– Красива все-таки штука степь, Сармат, – сказал Яско, потер руки, улыбнулся признательно своему приятелю, – я тоже живу в краях, где человека степью не удивишь, но степь у нас – другая…
– Как и везде, где есть степь.
