— Маршал Брион убит, — хмуро буркнул граф, не сочтя необходимым скрывать причину своего, столь необычного, появления.
— Что? Убит?!
— Да, найден сегодня мертвым в своем собственном шатре. Всего один удар в сердце. Откровенно говоря, моя первая мысль была о вас, мессир. Сбежали из-под стражи и свели счеты. Однако, вы здесь…
— Я-то здесь, а что охрана маршала?
— Божатся, что всю ночь глаз не сомкнули. Мол, все было тихо.
— Чертовщина какая-то…
— Да какая там чертовщина, — проворчал один из братьев-рыцарей, привлекая к себе всеобщее внимание, — ясно же, что здесь побывал один из молодцев Горного Старца. Все приметы налицо. Тихо пришел, тихо ушел, никто ничего не видел. И всего один удар. Кинжал — любимое оружие низаритов. Охрану лагеря нужно удваивать, не то эти канальи всех здесь потихоньку вырежут.
— Мессиры, — обернулся граф Мендиш к окружающим его сеньорам, — предлагаю немедленно собрать совет для принятия мер по усилению охраны лагеря. Одобрительно загудев, высокородное сообщество во главе с графом спешно покинуло место заключения. Лишь узник, давно уже связавший ужасное убийство с ночным визитом "индийского колдуна", оставался на месте.
— Ну, а вы чего стоите? — обернулся к нему орденский костелян, слегка приотставший от остальной группы благородных сеньоров. В отсутствие великого магистра и маршала несчастный костелян, совершенно внезапно для себя, оказался главным начальником среди тамплиеров. Что его совершенно точно не радовало. — Маршал, посадивший вас под замок, мертв. Подтверждать его приказ о содержании вас под стражей некому. Так что… — костелян махнул рукой и отправился догонять уже основательно отдалившихся вождей похода.
Нерешительно переглянувшись, вслед потянулись и стражники. А за ними пошагал к своему шатру и сам бывший узник. Мысли крутились в его голове, как бетон в бетономешалке — тупо, безостановочно, по кругу и без видимого эффекта. И лишь одна выделялась на фоне других своей четкостью, ясностью и очевидностью: "Ночная встреча была не последней. Мессир Серджио вернется в самое ближайшее время"
А мессир Серджио и впрямь не сидел без дела. Именно в этот момент он настойчиво расталкивал господина Гольдберга, самым циничным образом выдирая того из объятий Морфея.
Ночное убийство, совершенное в лагере тамплиеров, ничуть не тяготило душу господина Дрона. Во-первых, это был уже не первый труп на личном кладбище почтенного олигарха. А во-вторых… н-да, с этим "во-вторых" все было непросто. Трупы конкурентов на пути к власти — дело насквозь понятное. Без такого малоприятного украшения мало кому удавалось подняться снизу на самый верх. Это господин Дрон понимал и, в общем, не собирался протестовать против такого порядка вещей. Но вот убийства мирняка — тех, кто не при делах, кто во всех этих терках никаким боком не участвует..!
Нет, от подобного его всегда чуть ли не желчью рвало. Даже тогда, когда был он просто одним из бригадиров "заводских". И когда разборки со стрельбой шли чуть ли не через день.
Что правда — то правда, в бытность свою Капитаном, ему приходилось знаться с теми, для кого любое убийство в радость. Приходилось… И ненавидел он их черной, лютой ненавистью. Так что, ничто не ворохнулось в его душе, когда длинный, узкий кинжал прошел между ребер Адама Бриона, пробил сердце и, проломив лопатку, вонзился в доски походной лежанки. Абсолютно ничего! Покачал клинок, помогая себе второй рукой, вынул из раны и исчез. Ладно, проехали. Сделал дело — гуляй смело. А сейчас нужно будить Доцента.
Господин Гольдберг, разумеется, пытался сопротивляться. Однако все его поползновения остаться и дальше в постели жестко пресекались. Он был нужен господину Дрону, причем нужен срочно! Поэтому подъ-е-е-е-м! Последней соломинкой сломавшей сопротивление несчастного историка, стал ковшик воды, с садистской жестокостью пролитый ему на голову с высоты около метра.
Когда почтенный служитель Клио, отплевываясь и отфыркиваясь от забившейся в рот и в нос воды, вскочил с лежанки и уже набрал в грудь воздух, дабы возопить: "Какого х@я…?!", почтенный депутат был полностью готов к беседе. Развернутые плечи, исполненная скрытого достоинства осанка, наконец, твердый, зрящий в самое сердце взгляд — все говорило о том, что этот мучитель, истязатель и душегуб полностью уверен в своей правоте. Равно как и в справедливости только что проведенной экзекуции.
— Тоннели! — не терпящим возражения голосом потребовал он, заранее отметая прочь все дефиниции и атрибуции, что были уже готовы сорваться с языка историка.
— Какие еще, в жопу, тоннели?! — возопил-таки господин Гольдберг, но продолжение практически полностью готовой и, совершенно точно, блестящей речи было безжалостно прихлопнуто тяжкой, как гранит, депутатской репликой:
— Любые. Тоннели, штольни, подземные ходы… Под этим долбаным Иерусалимом их должно быть, как грязи. Мне нужен подземный ход под крепостную стену. Не может быть, чтобы ничего не было. Ты должен знать.
