Весь мир — это роскошный стол, накрытый для нее Создателем. И корабли. Сотни и сотни купеческих кораблей, снимающих богатую жатву во всех концах мира. И неважно, крест ли там царит, или полумесяц, или творят свои обряды последователи Будды — везде умный купец найдет, чем поживиться. Ну, а глупых в Венеции давно не осталось…. И, конечно, сильнейший на всем Средиземноморье военный флот. Всегда способный защитить купцов от
Вот и весь секрет новой жизни.
Этой жизни не нужны закованные в сталь рыцари, дабы отстаивать и расширять свои владения. Ей не нужны и земли с крестьянами, чтобы кормить рыцарей. Все это оставалось где-то там, далеко-далеко внизу. Там, внизу, на земле, копошились владетельные господа, отнимая у крестьян последние крохи, захватывая соседские земли и защищая свои земли от соседей…. Но сюда, наверх, в свежий и просоленный воздух морской торговли, они приносили уже очищенное от грязного крестьянского пота серебро и золото. Приносили добровольно, без всяческого принуждения. Приносили отовсюду — знай, собирай!
И вот это-то серебро и золото, стремительными ручейками стекающееся со всех сторон на острова Венецианской лагуны, и питало возникшую здесь новую жизнь. Чтобы могла она, набравшись сил на созданных из нанесенного песка и ила островах, воспарить в небеса. Воспарить и захватить в свое полное и безраздельное пользование весь этот такой юный, такой свежий, такой теплый и такой
Пусть тупоголовые глупцы внизу сражаются за свои детские империи, за свои скудные земли и смешные границы… Свобода, безграничная свобода манила новую жизнь! Свобода плыть, куда хочешь. Свобода брать там все, что вздумается. Ибо не было, нет, и не будет в этом мире силы, способной устоять перед кошелем, набитым золотом. А уж когда золото это находится в руках нескольких тысяч умных, умелых, храбрых и расчетливых людей — таких как эти венецианцы…
Нет, миру не устоять! И тогда
Но все это впереди, в будущем. Пока что силы еще равны. Силы старой жизни, мечтающей обустроить христианский мир в гармонии имперских иерархий. И силы новой жизни, желающей свободы, свободы и одной только свободы!
С особой, присущей только ей, иронией история поставила во главе сил старого мира молодого — ему сейчас тридцать восемь — Иннокентия III. А новую молодую жизнь возглавил девяностолетний Энрико Дандоло. Ватикан и Риальто — между ними протянулась электрическая дуга незримого противостояния.
Два могучих противника замерли в центре, не будучи в силах сдвинуться ни на миллиметр к победе. Ибо усилия одного неизменно уравновешивались столь же могущественными усилиями другого. Стоящий на Ватиканском холме Патриархио, с царствием божьим в душе и мировой империей в голове. И Дворец Дожей на Риальто, чьи стремления сводились и сводятся лишь к одному — к свободе от всех и всяческих империй!
Кто победит из них? Вопрос не праздный. Ведь от ответа на него зависит исход и всех прочих противостояний, что бушуют на западе и востоке, на севере и юге Ойкумены. Да что там противостояния, — куда шагнет само время от случившейся здесь развилки, таковы сегодня ставки. Здесь и сейчас, на севере Италии в июле 1199 года!
Противники замерли в безмолвном противостоянии. И лишь один человек обладал сейчас свободой и мощью достаточной, чтобы склонить чашу этой борьбы в ту или другую сторону. Его имя — Ричард Плантагенет. Ну, и попавшие в орбиту его притяжения господа попаданцы.
Войско франков встало на постой в паре лье от Падуи, в обширной речной долине. Аккурат между Брентой и Баккильоне, вяло несущими свои воды к Адриатике. Солдаты не вылезали из воды все то время, которое оставляли им для этого командиры. Те же с ног сбились, выдумывая подчиненным все новые и новые развлечения: отработку перестроений в баталиях, бесконечные смыкания и размыкания пехотного строя для прохода конницы, стрелковые состязания, непрекращающиеся штурмы крепостной стены, участок которой падуанский подеста любезно предоставил для тренировки войска. Нехитрая максима, что незанятый солдат — потенциальный преступник, изрядно подстегивала начальственную фантазию, на радость окрестной детворе, активно включившейся в этот праздник жизни.
Тренировки перемежались с пирами, коими теперь встречали каждую новую дружину, прибывающую на побережье под предводительством очередного сеньора. Продовольственные обозы, тянущиеся по дорогам Венето и Савойи, Лигурии и Ломбардии, Трентино и Пьемона, не успевали разгружаться, а селяне ближних и дальних окрестностей радостно подсчитывали серебряные денье, зазвеневшие вдруг в их кошельках.
