«
Улучив момент, Вейас обхватил Лайсве за плечи, а Асгрим тем временем влил напиток силой. Настойка попала не в то горло, обожгла. Лайсве подавилась и закашлялась.
– Оставьте! Захлебнется ведь, – подоспел Микаш и ударил ее по спине так, что она чуть не упала. Ну хотя бы кашель прекратился и Асгрим с Вейасом больше не приставали.
Туаты завели тоскливую песню. Зазвучали скрипучие голоса, хором рассказывая историю на непонятном мелодичном языке. Звуки опускались и поднимались, полнясь то ликованием, то грустью. Музыка вспархивала неуловимой птицей – надеждой. Чудились в песне бушующий океан, заснеженные вершины гор, вьюжный вой и плач по утраченному величию.
– О чем она? – разморенно спросил Вейас, когда туаты замолчали.
– Песня предначальных времен на предначальном языке. О том, как лесная богиня Дану увела наших предков из гибнущего мира через Червоточину. Они приплыли на серебряных кораблях к теплым берегам и расселились южнее Полночьгорья. Не всем пришелся по вкусу Мунгард. Отчаянные смельчаки захватили корабли и поплыли обратно, но не вела уже их богиня. Корабли разбились об айсберги и затонули. Лишь нескольких счастливчиков боги помиловали, велев передать остальным, чтобы не смели заходить в пустыню Нордхейма севернее лабиринта. В такую же зимнюю пору наши предки шли, замерзая, через Полночьгорье и оплакивали потерянную прародину, – по-пьяному высокопарно поведал Асгрим.
– А говорят, вас породила Червоточина, – усомнился Вей.
– Нет, наш народ был рожден под солнцем другого мира, где хозяевами были мы, а не длиннобородые. По крайней мере, так сказывается в легендах, – Асгрим притих, погрузившись в мрачные раздумья.
– А детали? Ваша баллада такая длинная. Можешь дословно ее перевести? – Вейас сосредоточился, будто не пил вовсе, и подобрался.
– Предначальный язык умер вместе с нашей прародиной. Лишь отголоски тех событий сохранились в легендах, но и они угасают с каждым новым поколением. Наша богиня теряет силы, а ворожея выбрала иного покровителя, здешнего. Вскоре мы и вовсе уверимся, что правдивы ваши сказания, а не наши.
Взгляд Вейаса пронзал доступное лишь ему запределье. Видимо, в роду Веломри не одна Лайсве любила задаваться бесполезными вопросами.
– Почему ваш мир умер? Разве такое возможно? – спросила она.
– Об этом в легенде не говорится. Может, стало слишком жарко, а может, – слишком холодно. Может, война затопила землю кровью и огнем. Может, мир поглотил Мрак, а может, боги оставили его. Некому стало поддерживать порядок, вот все и обратилось в хаос, – ответил Асгрим, вытягивая каждое слово.
– Отчего боги оставляют мир? – ее голос звучал так же разморено. Мысли текли вяло, как в полусне. Лайсве не до конца понимала, о чем они беседуют, что именно она спрашивает и хочет услышать.
– Может, Мрак пожирает и богов. Может, когда в них перестают верить, их сила исчезает. Или они сами разочаровываются и уходят. А может, они, как и все, отживают отмеренный срок и умирают, – голос Асгрима затухал, клонился к груди подбородок. Остальные туаты уснули там же, где сидели. Вейас пытался бодриться, но как только Лайсве перехватила разговор, тоже заклевал носом.
Головешки в камине едва тлели, на улице зловеще завывал ветер, мир погружался во тьму. В ее воображении оживали образы из легенды, пугающие непостижимой глубиной.
Лайсве стояла на краю Червоточины. В бездне светились угольки иных миров, кружились в беспрестанном хороводе и пели завораживающими голосами туатов. Мрак наступал, и угли гасли без остатка, с шипением испустив кольца дыма. Скрипнули половицы. До костей пробрал едва различимый шепоток. Шаги приближались. Чудилось, будто давешний кошмар стал явью. Темный суженый спешил сквозь миры, времена и расстояния, а Зверя все не было. Он ушел или умер – неважно. Больше некому было сразиться за свет и добро и защитить их.
– Не бойся, – раздался низкий голос Микаша. – Это всего лишь я.
Он опустился рядом.
– Ты не пил? – догадалась она по его верной походке и бодрому голосу.
– Кто-то должен быть начеку, особенно после таких сказок. Спи, я смогу тебя защитить.
– Даже если мною обернется доплер и заставит тебя сражаться с ним на мечах? – усмехнулась она, укладываясь поудобней, и закрыла глаза.
– Вряд ли он сумеет подражать твоему ехидству, а с остальным я справлюсь.
Он зевнул, укрыл ее своим плащом и притих рядом.
Наутро ночные беседы показались дурманным сном, который стремительно заволакивало пеленой забвения. Вскоре Лайсве не могла припомнить ничего, кроме ощущения липкого ужаса перед неизведанным. Остальные тоже молчали, словно те песни и легенды предназначались только для темноты.
