Лайсве приняла серьезный вид и занялась похлебкой. Снег в котле уже растаял, и она подкинула туда рыбной муки и немного овса. На одной из стен висели пучки сушеной травы, связки лука и чеснока, но она ничего не решилась брать, как бы ей не хотелось добавить приправ.
– В селе говорили, что мать носила меня одиннадцать месяцев, – произнес Микаш. – Я родился на одиннадцатый месяц после смерти ее мужа. Она не была распутной или жадной до богатств Сумеречников. Ей просто хотелось, чтобы в доме был мужчина, работящий помощник и защитник. Она боялась, что не справится с хозяйством одна. К тому же у нее на руках осталась моя старшая сестра, она была… особенной и доставляла много хлопот.
– Особенной? – встрепенулась Лайсве. – В смысле, как ты, с даром?
Микаш загадочно качнул головой.
– Она была не такой, как все. Доброй, нежной. Очень любила цветы. Порой сбегала на луг, и я лишь к вечеру находил ее с охапками букетов и венков из одуванчиков. Я так ее и звал – Одуванчик. Иногда она болела. Раскачивалась из стороны в сторону и повторяла одно и то же часами. Я сидел рядом, держал за руку, пока она не засыпала. Только с ней я мог быть настоящим, не прятать дар. Мы жили бедно. С малых лет я много работал: и на своем дворе, и у зажиточных соседей. Я любил их – мать с сестрой, – готов был заботиться о них, каких бы тумаков и пото́в это ни стоило.
Глаза Микаша сделались большими и прозрачными, блеснули в отсветах костра сухими слезами, выдавая сжимавшую сердце тоску.
– Почему ты ушел? – удивилась она.
– Не я ушел. Они, – он вытер лицо ладонями и некоторое время молчал.
Она помешивала варево, не надеясь на продолжение, но он снова заговорил, уставившись на обнимающие котел языки пламени:
– Мне едва минуло двенадцать, когда на наше село напали Странники. Сумеречники отказались нам помогать, потому что мы не платили пошлину.
– Почему? – спросила она. Конец истории уже был ясен, как и причина его ненависти к высокородным. – Она не настолько большая. Это необходимо, чтобы содержать гарнизоны и…
– Эти деньги спасали наше село от голодной смерти, – Микаш невесело усмехнулся и продолжил: – Я украл у Сумеречников серебряный меч и отправился на битву один. Но… опоздал. Странники уже выгрызли все село до последнего человека. Воспоминания об этом до сих пор преследуют меня в кошмарах.
Поморщившись, он накрыл лицо ладонями.
– Я прибежал домой, но мать уже была мертва, а сестрой завладел фантом. Он был похож на меня – только старше и сильнее. Самое ужасное, что я догадывался обо всем, но не хотел верить. Из-за моего малодушия погибло целое село. Сестра переродилась и запустила клыки в мое горло. Тогда мои способности и прорвало. Знаешь, что это такое?
Конечно, она знала. Наставники Вейаса высокопарно называли это «благоприятными обстоятельствами», способными раскрыть весь потенциал одаренного. Только вот шок на грани помешательства и смерти совсем не казался «благоприятным».
– Я выхватил меч, убил сестру и фантома, убил каждого Странника в селе. На следующее утро меня, полумертвого, нашел лорд Тедеску со своей свитой. Он обещал за хорошую службу устроить меня в орден. Я думал, что там, спасая других людей, смогу искупить вину перед односельчанами. Но сколько бы демонов я ни убил, в орден меня никогда не примут, да и совесть заглушить тоже не удастся.
– В том нет твоей вины, – Лайсве с сочувствием коснулась его щетинистой щеки. – Ты был всего лишь ребенком.
– Ненавижу пустые оправдания, – отмахнулся он и отклонился назад, скрываясь в тени.
– Поэтому ты спас меня?
Совсем чуть-чуть, но она начала его понимать.
– Ты напомнила мне сестру. Только она была намного добрее и умнее.
Ну вот, и пяти минут нельзя поговорить без словесных уколов.
Лайсве поднималась и направилась к брату. Он неподвижно лежал между такими же неподвижными туатами. Погонщик сидел перед ними, скрестив лодыжки и закрыв глаза. Вороные перья его одеяния переливались в свете очага. Казалось, он погрузился в транс настолько, что ничего не слышал и не видел.
– Стой! – выкрикнул он. Лайсве замерла, так и не поставив занесенную ногу на пол. – Не подходи. У тебя слишком сильный покровитель, лечащие духи испугаются и убегут.
И она вернулась к очагу. Микаш не глядя протянул ей миску с дымящимся супом. Ели они молча, отодвинувшись друг от друга подальше.
Зашелестела одежда. Погонщик встал и, пошатываясь, направился к ним. Снял маску и накидку из перьев и опустился рядом. Лайсве отставила миску и налила суп в чистую. Утерев вспотевшее лицо рукавом просторной малицы, погонщик принялся за еду.
Он оказался обычным человеком с плоским обветренным лицом, чересчур высокими скулами и широким лбом. Длинные темные волосы щедро припорошило сединой. Карие глаза согревали не хуже огня.
Лайсве нетерпеливо заерзала.
– Как они? Духи помогли?
Погонщик взлохматил спутанные волосы и заговорил скрипучим, словно ржавые дверные петли, голосом:
– Давненько огни Червоточины не полыхали так ярко. Так и знал, что безумие Северной звезды кого-то прихватит. Повезло, что вы меня позвали, а то забрели бы они на край обрыва, – и все.
