– Не надо. – Джэу схватила его за рукав и на вопросительный взгляд Цэрина принялась с жаром шептать: – Это опасные ритуалы. Она и сама, порой, не может совладать с той силой, к которой взывает. Разное случалось…
В темно-карих глазах Джэу застыла мольба, но Лхамо подтолкнула ее локтем, вынуждая отпустить Цэрина.
– Сам решит, как лучше, – буркнула она. – А ты иди делом займись. Не молилась еще сегодня.
С этими словами Лхамо сунула в руки Джэу молитвенный барабан.
Цэрин наклонился, поднял нож и сунул себе за пояс. Не желая дальше слушать препирательства Джэу и Лхамо, он уверенно вошел в дом нгаспы. Пахло тут то ли углями, то ли жжеными сухоцветами. Обстановка была такой, что казалось, и тут похозяйничал ракшас, хоть и не столь усердно, как в доме Ринчена. Но бардак был повсюду.
Пока Цэрин прикидывал, пройти в дальнюю комнату или же остаться тут, сзади хлопнула дверь и щелкнула задвижка, отсекая его от двора и тех, кто остался там. Хиён вышла из темного угла, словно до того пряталась за тенью свиноголового Нанг Лха.
– Садись. – Хиён указала на узкую лежанку у стены.
Сама она вольготно расположилась на кровати побольше да повыше. Смотреть на нее снизу вверх было неприятно, но гордость Цэрину пришлось унять. Не время и не место.
Хиён чуть откинулась назад, пошарила рукой между стеной и кроватью и вытащила оттуда сначала пыльную бутыль с какой-то мутной жижей, а следом и череп. Настоящий. Человеческий. Его верхняя часть отсутствовала, будто спиленная, по нижней челюсти тянулся кособокий, словно детской рукой намалеванный орнамент, а вокруг пустых глазниц на светло-желтой кости виднелись темные замусоленные следы от не слишком чистых пальцев.
Хиён зубами откупорила бутыль и плеснула из нее прямо в череп. Прищурилась и подбавила еще немного, а затем протянула Цэрину:
– Пей.
– Интересная пиала, – произнес он, принимая череп и одновременно подавляя брезгливость.
– Да ты не кривись. Не трепещи, как лепесток саган-дайля на ветру. Это всего лишь ритуальная капа́ла. Не видел, что ли, никогда таких?
– Может, видел, а может и нет. Это ты мне скажи. Я же не помню. А что за напиток?
– А вот этого не скажу, – усмехнулась Хиён. – Если ты, конечно, не хочешь поступить ко мне в ученики.
Цэрин помотал головой и быстро, чтобы не успеть передумать, осушил череп-капа́лу в несколько глотков. На вкус жидкость оказалась не так ужасна, как на вид – если там и были намешаны какие-то мерзкие составляющие, терпкий вкус можжевельника перебил все. Правда, на языке осели какие-то мелкие частицы. То ли песок, то ли…
А вслух поинтересовался:
– И что теперь?
– А теперь приляг, жемчужный мой, а я спою тебе колыбельную.
Из той же полости, что и прежде бутыль, Хиён достала необычную флейту. Цэрин как будто бы не видел такой прежде – в деревне Бяньба иногда выводила мелодии во время застолья, но ее инструмент был другим, тоньше и длиннее. А этот на конце утолщался и раздваивался, отверстиями напоминая ноздри осла на вытянутой морде. Но затем Хиён чуть повернулась, меняя положение, и Цэрин осознал, что и этот предмет, как и прежде капала, сделан из кости. Из крупной берцовой кости, судя по размеру – тоже человеческой.
– Ложись и слушай мой ганлин, он поведет тебя, – забормотала нгаспа. – Думай о том, что для тебя важнее всего. О том, что ты должен сделать. О своем предназначении…
С каждым вдохом голос Хиён становился все тише, пока она наконец не прошептала последнее слово прямо в флейту, из которой, будто в ответ, полилась странная мелодия. То медленная, то быстрая. То еле слышная, то громкая. Похожая то на щебет птицы, то на рев осла.
Комната вокруг Цэрина покачнулась, словно он опять плыл в бурных водах Ярланг. В лицо подул свежий ветер, оставляя на губах непривычный горьковато-солоноватый привкус. А собственные волосы вдруг больно хлестнули по глазам. Цэрин зажмурился и откинулся на спину, выдыхая:
– Ukerima, ukatima… Что?!
Слова сами выплыли откуда-то из глубин памяти и прыгнули на язык, оставляя за собой странное послевкусие – будто и не он произнес их, и не здесь. Да и произнес ли? В голове вспыхнуло жемчужное сияние, как уже не раз бывало: в пещере с монахами, перед нападением разъяренного яка, а затем и волка, во время стычки со злобной речной нагини. Цэрин распахнул глаза и понял, что он более не в домике Хиён.
