Слово «покушать» в устах натуралиста превратилось в сигнал для моего желудка, немедленно начавшего требовать еду. Это был хороший знак: после всех треволнений я снова интересовалась едой.
Штерн нашел меня в пальмовой роще. Когда мы покинули ее, то увидели широкий холм, увенчанный домишком с облупившейся штукатуркой и дырами в кровле. Правда, перед домом росли бугенвиллеи и гуавы, но это скорее не было заслугой хозяйки, поскольку они разрослись и забивали все вокруг. На эту полузаброшенную усадьбу и указал Штерн.
— Это фазенда де ла Фуэнте. Идемте туда. Вы поднимитесь сами или…
Оценив мою крепкую фигуру, он неуверенно сказал, что возьмет меня на руки, если я не смогу идти сама.
— Я дойду, не беспокойтесь.
Этого еще не хватало!
Хотя стопы и все ноги болели при каждом шаге, будучи истерзаны мангровыми зарослями, соленой водой и опавшими пальмовыми листьями, я не хотела, чтобы меня кто-то нес, да и склон был пологим.
На холме жили овцы, точнее, они паслись на холме — на это указывали цепочки следов копытных, — а жили, видимо, где-то в хлеву у дома. Сочная трава Эспаньолы была хорошим пропитанием, так что они могли насытиться в изобилии, чем и занимались, разгуливая по холму. Правда, одна овца увидела гостей и заблеяла, после чего все животные, сколько их было, уставились на нас.
Мне было неловко обращать на себя внимание такого количества глаз (хватило рыб, птиц и Штерна), так что я скомкала юбку в кулак и пошла следом за натуралистом по тропе, протоптанной людьми, а не овцами.
Солнце мягко ласкало землю и все бывшее на ней, в воздухе порхали разноцветные бабочки, усаживаясь время от времени на цветы, росшие здесь же и радовавшие глаз, а желтые насекомые были будто отражениями солнца, упавшими на траву.
Травы и цветы издавали приятный, нерезкий аромат, овцы пахли молоком. Пыль, поднимавшаяся в воздух, была прогрета солнцем. Идя к дому, я становилась транспортным средством для бабочек: коричневая крылатая гостья уселась на мой истерзанный рукав. Чешуйки в пыльце, изгиб хоботка, длинное выгнутое брюшко — и она уже поднялась к солнцу.
Все это было так далеко от того, что мне пришлось видеть доселе, что не верилось, что эта мирная картина возможна здесь, в относительно близком соседстве с кипящей соленой водой. Штерн вызвался помочь мне, и я надеялась, что добраться до Ямайки не составит труда, хотя еще и не знала, как это сделать. Тем более что здесь меня должны были обогреть и накормить.
— А, вот вы где!
Доктор Штерн, спешивший впереди меня, остановился и указал вверх, где по склону к нам спускался мужчина. Овцы не расступились перед ним, почитая за своего.
— Это… это же святой Франциск Ассизский! — пролепетала я.
Натуралист удивился и брякнул:
— Не-е-ет, что вы, он тоже англичанин.
Приветственно махнув рукой мнимому Франциску, он крикнул:
— Hola! Señor Fogden!
Сеньор Фогден, жилистый мужчина в сером, приостановился и запустил руку в шерсть ближайшей овцы, чтобы защитить ее от моих посягательств.
— Quien es? — Испанский вопрос уточнял, с кем сеньор Фогден имеет дело.
— Это Штерн, Лоренц Штерн!
Доктор натуральной философии не стал дожидаться приглашения и потащил меня к склону, где стоял овечий пастырь.
Животное, цепко схваченное жесткой рукой сеньора, делало попытки вырваться, так что он мог смотреть на нас только вполглаза.
Сеньор Фогден был немногим выше меня, поджарым и худощавым. Его можно было бы назвать симпатичным, когда бы не спутанная и торчащая рыжая борода. Волосы его, заметно поседевшие, тоже не были расчесаны и лезли ему в глаза. Апельсиновая бабочка спорхнула с его макушки, когда мы подошли поближе.
— Штерн? — Сеньор моргал и щурился, но не от солнца, к которому был привычен, а от того, что не мог припомнить, кто перед ним, о чем честно и заявил: — Я не помню какого-либо Шт… Ах, это вы! Да, как же я запамятовал! — Он просиял. — Это же вы доставали у меня из дерьма червей! Так бы сразу и сказали, я бы вас мигом признал!
Натуралист смутился и забормотал:
— Мм, я, будучи у отца Фогдена в последний раз, имел чудесную возможность пополнить свою коллекцию экземплярами паразитов, живших в желудке овец и извлеченных из него вместе с экскрементами.
— О, ужасные, право ужасные! Огромные такие, с фут длиной! — пугал священник.
— Нет, что вы, всего восемь дюймов, — поспешил заверить меня Штерн, видя ужас на моем лице. Он держал руку на холщовом мешке, рассчитывая поживиться чем-нибудь еще у отца. — Скажите, а то средство, которое я советовал вам, оно дало плоды? Овцы излечились?
Священник стал комично хмуриться, будучи не в силах вспомнить, о чем же речь.
— Скипидарное вливание, — подсказал Штерн.
— Ах да! — отец Фогден снова засиял как солнышко. — Вы знаете, это очень помогло, очень! Некоторые овцы, конечно, издохли, ну да ничего, зато все остальные целы-целехоньки.
Он запнулся на миг и сменил тему, думая, что недостаточно гостеприимен:
— Прошу к себе, я собирался отобедать.
Мысли его метались, и он, хотя стоял относительно спокойно, спрашивал обо всем сразу:
— Вы, должно быть, миссис Штерн?
