Не могу сказать, чтобы упоминание о червях было мне приятно, скорее наоборот — желудок едва не изверг содержимое того, чем я в последний раз питалась на «Дельфине», но слово «отобедать» произвело свой эффект.
Штерн не смутился этим сватаньем и чопорно проговорил:
— О нет, но моя спутница нуждается в не меньшем уважении, чем если бы она была миссис Штерн. Это миссис Фрэзер, и она ваша соотечественница.
Бледно-голубые, выцветшие глаза отца Фогдена оживились на свету и заиграли яркими красками.
— Как, англичанка? Здесь? Откуда же здесь взяться англичанам?
Он посмотрел на мое платье, вымазанное в грязи и хранившее на себе пятна засохшей соли, и, кажется, понял. Учтиво и церемонно склонился он над моей рукой, взяв ее в свою.
— Ваш слуга, мадам, — с уважением сказал он и, выпрямляясь, указал на дом на холме: — Mi casa es su casa. — По-испански это является высшим проявлением радушия и означает «Мой дом — ваш дом».
На свист отца Фогдена явился спаниель.
— Людо, гляди-ка, к нам пришли. Теперь у нас гости, и это здорово, правда? — осведомился отец.
Взяв меня под руку, он не отпустил овцу, а потащил ее за собой. Штерн плелся позади, не поспевая за прытким священником и замыкая процессию, следовавшую к фазенде де ла Фуэнте — усадьбе у источника.
Если на холме не было видно источника, то ступив на запущенный двор фазенды, я уразумела, откуда такое название: в углу был водоем, сильно заросший и запущенный. Над ним вились стрекозы, а еще где-то, по всей видимости, жили лесные куропатки, потому что они убегали из-под наших ног, куда бы мы ни ступали. Над патио нависали деревья, образовывая тень и полумрак. Я сделала вывод, что этот источник стал основой усадьбы, строители которой решили заключить воду в камень, чтобы не нарушать ее течения.
— …там-то я и увидел миссис Фрэзер, бывшую в мангровых зарослях, — Штерн закончил повествование о моем чудесном спасении, которое он вел, пока мы шли по патио. — Надеюсь, что вы не… О-о-о, что за чудо! Какая odonata!
С восторгом он бросился смотреть стрекозу, метавшуюся под пальмовой крышей и ловившую солнечные лучи своими чешуйчатыми крыльями. Дырявая крыша пропускала достаточно света, чтобы мы могли видеть утонченное насекомое с крыльями не менее четырех дюймов в длину. Я втайне порадовалась, что кровля неровная и что сюда залетают такие прекрасные, как выразился Штерн, экземпляры.
— Да-да, прошу, прошу вас!
Отец Фогден махнул рукой туда, где летала стрекоза, будто предлагая натурфилософу поймать насекомое для пополнения его коллекции.
— Идем, Бекки, да не топай так громко.
Эти слова были обращены к овце. Бекки привычно направилась в патио, а учитывая то, что там росла и плодоносила гуава, она сделала бы это и без понуканий священника.
Гуавы вкупе с водоемом составляли прелесть патио, создавая неповторимую атмосферу, в которой отец Фогден был хозяином овец, куропаток и стрекоз. Смыкавшиеся и перекрывающие друг друга кроны деревьев образовывали зеленый коридор, а вела эта своеобразная аллея ко входу в дом.
Внутри тоже росли цветы, бугенвиллеи, стоя на пыльном подоконнике и засыпая его опавшими лепестками. На полу было чисто, значит, кто-то следил за порядком, не давая живописной растительности вконец поглотить дом. После уличного островного солнца, слепившего глаза, здесь трудно было что-либо разобрать, но привыкнув к сумраку, я начала осматриваться.
В комнате было холодно, а обстановка только усиливала ощущение суровости и неприветливости: длинный стол, парочка стульев и скромный буфет, над которым висел мрачный образ средневековой Испании — призрачно-белый изможденный Иисус, тыкавший тонкой рукой себе в грудь, указывая на окровавленное сердце.
То ли этот образ заставил поежиться, то ли сработала интуиция, но я, нахохлившись из-за внезапного холода, спиной ощутила чужое присутствие. В углу, утопая в тени, стояла женщина и, казалось, сама была материализовавшейся тенью. Сказать, что на ее маленьком круглом личике было приветливое выражение, было нельзя: она смотрела скорее как Христос и церковные святые — мрачно, с осуждением и в то же время отчужденно, будто бы сквозь.
Она не мигала, глядя подобно овце, и походила своими формами на давно не стриженную овцу, будучи толстой и приземистой. Плечи, грудь и талия у ней были одинакового размера, а голова казалась шаром, венчавшим эту конструкцию, как голова у снеговика, посаженная на другие снежные шары. Узел седых волос тоже был шариком и тоже был внушителен. В ней было неуловимое сходство с каменными бабами, стоявшими неподвижно со сцепленными руками на животе, или с деревянными куклами, благо цвет ее лица был красновато-коричневым.
— Мамасита[28], у нас гости, вот это удача! Сеньор Штерн, ты помнишь его? Он пожаловал к нам сегодня, — обрадовал отец Фогден мамаситу, махая рукой в сторону натуралиста.
— Sí, claro. — Женщина непостижимым мне образом ухитрилась ответить, что, конечно, помнит Штерна, не раскрыв рта. Впрочем, может быть, я не увидела ее губ из-за сумрака, царившего в комнате.
