Храм стоял среди деревьев, покрытых инеем. Весь он был словно вычерчен на тёмном фоне неба, так как за ним и сбоку светились фонари учреждений. Настоящий великан. Основной храм, конечно, не натопишь, да там и печек нет, службы в нём идут только летом. Зато есть маленький придельчик, тёплый и уютный.
Несмотря на холод, Ирина Ивановна перекрестилась, правда, прямо в шубнице. Быстро просеменила по летнему храму и буквально ворвалась в тёплый. На пороге её встретила Леночка, которая сегодня в свою очередь стояла за свечной лавкой и присматривала за печкой.
– Куда?! – строго спросила она.
– Как куда? В храм пришла, на службу, – развела руками Ирина Ивановна.
Леночка сразу успокоилась:
– Так это вы, Ирина Ивановна?
– А то кто же?
Остановленная на пороге, Ирина Ивановна вспомнила о холодце, вернулась в холодный храм и поставила рюкзак в уголок.
Уже раздеваясь, спросила:
– А что, не пустила бы, если бы не я была?
Лена быстро перекрестилась и, не ответив ничего, ушла в лавку.
– Не очень пока тепло.
– Топлю печку, Ирина Ивановна, скоро нагреет.
Храм был празднично украшен. На аналои и клирос была натянута белоснежная ткань, на крючках, держащих лампады, красовались белые банты, на главных иконах – белые полотенца. С двух сторон Царских врат, прямо перед солеей, высились две ёлки. Без всяких украшательств, без «снега», насыщенно-зелёные. Словно сейчас лето, а не зима. Одна ёлка стояла в холодном углу. Эта уже вся в игрушках, покупных и самодельных, редкий дождик на ней едва заметно пошевеливается от движения воздуха. Над южными и северными вратами, над Царскими сплетённые еловые и сосновые веточки, украшенные белыми ленточками и цветами. На центральном аналое, над иконой Рождества Иисуса Христа, устроен символический вертеп из еловых лап. Ирина Ивановна перекрестилась три раза, заглянула внутрь, как в пещеру, и поцеловала икону. Около вертепа особенно сильно пахло ёлкой.
Что-то стало подёргивать всё тело, то ли от холода, то ли от усталости. Ирина Ивановна прошла к печке, прислонилась к ней спиной. Тепло побежало по телу, и как будто полегчало. Но через несколько минут её разморило и стало совсем нехорошо. Лицо горело. Она даже притронулась ко лбу тыльной стороной ладони, словно могла померить температуру. Лене про недомогание ничего не сказала:
– Я пойду в закутке погреюсь.
– Конечно, конечно.
Ирина Ивановна обернулась на Лену, та даже не смотрела в её сторону, что-то подсчитывая на листке бумаге, низко наклонившись к прилавку сама и наклонив настольную лампу.
Ирина Ивановна пробралась в запечье, села на дрова и прижалась к небелёному здесь и даже нештукатуреному тёплому кирпичному боку. Через какое-то время стало даже жарко. Но не было ни желания, ни сил, чтобы отодвинуться. Голова её отяжелела, стала такой тяжёлой, что продавила печную стенку. Посыпались кирпичи. Ирина Ивановна повалилась в пролом, внутрь печки, в самую жару. Падая, стукнулась обо что-то. Вокруг шум, гам, треск. Но это не шум, это люди вокруг, а она маленькая девочка в белом платочке. Люди высокие, но для неё оставили свободное место, и она в кружке. Вдруг батюшка поманил её пальцем: иди, мол, сюда. Она оглянулась на кого-то. И вот уже в алтаре оказалась. А батюшка снова пальцем манит, потому что говорить нельзя, потому что причастие. Батюшка по мягким коврам неслышно подошёл сам. Он погладил её по голове один раз, второй. Ладонь тёплая, даже горячая и пахнет ладаном. Успокоенная, она не заметила, как в её руках оказалась чаша со Святыми Дарами. Внутри у Ирины Ивановны что-то сжалось, она задрожала, как содрогаются при кашле. Чаша тяжёлая, и она обязательно бы её уронила. Но священник держал её руки, присев на корточки. Потом усадил её на стульчик рядом с внутренней стороной иконостаса, да так, что к створке открытых Царских врат прижались коленки. Вдруг из чаши свет. Такой клубочек светится, а потом всё ярче и ярче. И уже, наверно, прихожане его видят, но ничего не знают, откуда он. А свет заполнил собой всё вокруг, и Ирина Ивановна проснулась.
Она всё так и сидела в запечье на дровах. Кирпичи прокалились, и Ирина Ивановна удивилась, что не обожглась. Она растёрла ладонями потное нагретое лицо, подумала, что, наверное, оно ещё краснее, чем было. Вдруг услышала, что уже поют. Она хотела вскочить, но не смогла – ноги и спина затекли. Ирина Ивановна опёрлась о поленья, которые поехали под рукой. С трудом поднялась. Спина и ноги разгибались медленно, словно суставы заржавели. К людям вышла прихрамывая, стараясь скрыть это. Народу в храме немного. Несколько женщин в тёплых горнолыжных комбинезонах, поверх которых надеты юбки. У самых входных дверей прижался к стенке лупоглазый Серёжа, её бывший ученик. Высокий, но тощий, с покатыми плечами. Двадцать лет парню, а кругленькое личико всё ещё по-детски удивлённое. Пальто на Серёже короткое, в правой руке держит ушанку и всё смотрит, смотрит.
