Уже шла литургия. Ирине Ивановне стало невыносимо горько, что всё проспала. И она со слезами бухнулась на колени. После первого поклона остановилась. Перестала реветь и, чтоб не привлекать внимания, стала совершать поклоны хладнокровно. Ей никто не мешал. Она вспомнила весь сегодняшний день, разговор с Натальей. И почему отказалась от такси: из-за гордыни? – сама, мол, дойду. Скажут: «Денег жалко». А может, жалко? Может, жалко?!
Вспомнив Наталью, Ирина Ивановна купила на её деньги свечи и поставила их за подругу. Потом купила свечей для себя, самых дорогих, сунула сотню в ящик для пожертвований. К ней подошли женщины, обняли, поздравили с праздником. Кто-то молча отряхнул с левого бока красную кирпичную крошку и мусор от дров. Екатерина, староста, участливо спросила:
– Болеете, Ирина Ивановна?
Она вспомнила, что в храме у неё как будто поднялась температура, а теперь всё было нормально, и ответила:
– Болею.
Батюшка исповедовал её по «Отче наш».
– Из-за морозов попозже приехали? – понимающе кивнул он.
Она снова заплакала и грехи, записанные ровным почерком, под цифрами, читала всхлипывая.
От причастия наконец полегчало, и она стала лучше понимать, что происходит.
После небольшой проповеди батюшка заговорил про неё. И всё хорошее, хорошее. Её, как бывшую старосту, много сделавшую для прихода, наградили архиерейской грамотой. Батюшка сказал, что на недавнее собрание, на котором Ирину Ивановну освободил от должности, грамота не поспела и вот пришла сейчас.
Ирина Ивановна считала себя недостойной всего этого, но, когда взяла в руки грамоту и букет цветов, неожиданных в такую холодину, стало очень радостно. Она ничего не смогла сказать и только поклонилась. Ноги её подгибались от переполняющей радости, поэтому сразу села на скамейку. Женщины уже накрывали на стол для трапезы. Она вспомнила про холодец и даже почувствовала, как засияло её лицо оттого, что она может отблагодарить всех вкусным.
Дрожь в ногах прошла. Она положила грамоту, достала из шкафа вазу, опустила в неё цветы и поставила рядом с иконой Рождества. Долго стояла в закутке, где располагался гардероб, и улыбалась чему-то. Она забыла, кто она и где, забыла, что пришла сюда, чтобы надеть тулуп и выйти в холодный храм. За перегородкой, в кухоньке, разговаривали. Она стала прислушиваться, всё так же улыбаясь, но ничего не могла разобрать. Потом голоса стали громче – видимо, люди подошли совсем близко. Лена рассказывала, что на Пасху ездила к родителям в Тулу. И там кто-то в местный храм на трапезу принёс мясо. Замерев, Ирина Ивановна повторила про себя: «Там на трапезу в храм мясо принесли. Представляешь?»
Она глянула в сторону входной двери. Серёжа, нахлобучив ушанку, выходил. Ирина Ивановна догнала его в холодном храме и схватила за руку:
– Серёжа, стой.
– Что, Ирина Ивановна? – Хотя лицо и осталось детским, голос был баском.
– Вот! – вытащила она из рюкзака свой пакет с холодцом. – Это холодец, очень хороший. Помнишь, я такой на школьные вечера приносила?
Серёжа стоял и не шевелился.
– Возьми, возьми! Ради Христа возьми. Только никому не говори. В храм мяса нельзя, не позорь меня, возьми. Спаси ты меня, – она сунула пакет ему в руки.
И он взял. Но, видимо, не ожидал, что в нём такая тяжесть – чуть не выронил.
– Спасибо!
Ирина Ивановна вернулась в храм, и сразу к печке – греться. Она даже хотела уйти в своё запечье, чтоб не садиться за стол, но не успела. Батюшка прочитал молитвы перед едой.
Тут же её позвали в несколько голосов:
– Ирина Ивановна!
– Ирина Ивановна, идите сюда.
– Ко мне за стол.
Всех остановила Екатерина:
– Посадим в центр. Садитесь рядом с батюшкой.
– Без Ирины Ивановны и Рождество не Рождество.
– Ирина Ивановна наше всё, – пошутил батюшка. – Это столп, на котором всё держится.
И пришлось пройти боком между лавкой и столом, стараясь не задеть тарелки с едой.
От запаха всех этих бутербродов и салатов почему-то подташнивало. Но было очень хорошо с близкими людьми. Она уже давно считала всех прихожан только близкими людьми.
За столом шутили, оживлённо разговаривали. Батюшка весело рассказывал о сегодняшней службе, как бы между делом указывая на ошибки хора. Немного поев, Ирина Ивановна поняла, что сил у неё больше ни на что нет. Все их она потратила на пост, на дорогу до храма и молитву во время службы. Ужас наводила та мысль, что надо возвращаться домой, снова по морозу, в ночи и, может быть, без единой остановки. Она знала, что любой из сидящих за столом, если она попросит, будет рад приютить её. Если попросит, вызовет такси. Но она почему-то подумала, что не надо. Когда прочли благодарственную молитву и стали расходиться, Ирина Ивановна, присев с краю стола, спросила, надо ли помочь с уборкой. Женщины на неё только руками замахали.
На открытом крыльце храма стоял Серёжа и курил. Заметив Ирину Ивановну, он быстро спрятал сигарету куда-то в кулак, а может, и в карман.
– Ирина Ивановна, – выпучил он глаза особенно сильно, – пойдёмте к нам ночевать, вам ведь далеко до деревни. Мама звала.
– Спасибо, Серёженька, мне надо домой, печи топить, а то всё там замёрзнет.
