– Ну, тогда пойдём с моим! – Он включил фонарик на своём телефоне. Это жалкий светлячок в такой темноте. За поворотом уже скрылся вход, едва заметно свечение, как тень дневного света. Оборачиваясь в очередной раз, я вдруг упал, чуть скатился к самому ручейку. Всё здесь в какой-то неприятной слизи, будто моллюск-улитка с маленькими рожками, втягиваясь в свою пещеру-раковину, оставил эту слизь. Слышно стало, как впереди капает. От этих неприятных звуков у меня на спине задрожала какая-то жила. Пещера становилась всё уже и уже. Фонарик выхватывает потолок над самой головой. Вдруг, страшно изменившийся в тусклом свете, Женёк поднёс палец к губам, чтоб я молчал, и выключил свет. Темнота невыносимая. Я так и сел на слизкие камни. Мне показалось, что вся эта тяжесть, всё, что было над нами, вдруг упадёт на нас и даже уже упало и завалило нас, так как я ничего не чувствовал. Обвала я испугался и в метро. Я понимаю, что это неправильный страх, что это какая-то фобия, но ничего не поделаешь. Ещё секунда, и я бы закричал. В этот момент Женёк зажёг фонарик. Лицо его опять было круглое, припухшее, как тогда, когда я его разбудил у дольменов. Мы пошли дальше. Была бы моя воля, я бы не пошёл дальше, а вернулся, но оставаться здесь одному без света и Женька – это было страшнее всего. Я заметил вдруг, что стал повторять все движения за своим проводником, боясь, что если не буду делать этого, то отстану. Неожиданно из щели в потолке одна за другой стали вылетать летучие мыши, а казалось, они вылетают прямо из головы Женька, который стоял прямо под гнездом и глядел на него, приоткрыв рот. Одна из мышей чуть не задела моё ухо. Они пищали, шуршали и свистели крыльями, наделали много шума. Их было не меньше полусотни. В соседней высокой зале стали клубиться где-то под потолком, и казалось, что пещера шепчет. Наконец проход стал шире, залы стали встречаться чаще. Впереди опять показалась тень света. Вскоре появился проём, а в проёме небо, невысокие скалы и деревья. Казалось, что они стоят на берегу озера, со дна которого мы выплываем, и вот сейчас упадут эти деревья, подмытые водой. При выходе я уже не боялся разговаривать и спросил:
– А зачем ты свет выключил?
– Слушал экзистенциальную тишину.
– Ну, тогда мы будем сейчас видеть экзистенциальный свет.
Наконец мы выкарабкались из пещеры и оказались сбоку огромной чаши, образованной скалами, которые обступали нас вокруг. Поверху скал (видимо, там была земля) росли деревья. Поэтому чаша даже больше напоминала корону, а деревья – это зубья короны.
У выхода из пещеры везде куски мутно-белого стекловидного минерала.
Мы сели на камни и долго сидели просто так. После пещеры тёплый и свежий ласковый воздух казался чудом.
– Это разве горы… Вот у нас на Урале горы так горы. Я здесь в первые недели всё излазил, изучил. Я ведь с двенадцати лет в горы ходил. В клубе занимался. А какие у нас пещеры – закачаешься. Однажды вся группа могла погибнуть. Вошли с одного конца пещеры, а подняться должны были в другом. Верёвку забыли скинуть. Пришли и так уже на морально-волевых, а верёвки нет, верёвку забыли скинуть. А там метров пятьдесят по колодцу подниматься. Был у нас один паренёк. Он без верёвки, без страховки поднялся. Теперь профессионально занимается скалолазанием, клуб свой. А там, в пещере, холодно. Я прислонился к стене и опустился на корточки. И показалось мне, что лёг я в горячую ванну и так хорошо-хорошо. До сих пор помню. А сам заснул, добудиться не могут. Так прямо, как мешок, обвязали да подняли кверху. Нет, горы у нас замечательные.
– А зачем переехал тогда? – Я вдруг удивился, что мы разговариваем как самые обычные люди.
– Тут тепло. Зимой можно в футболке ходить. Вообще, настоящая зима недели две. Я в прошлом году машину зимой чинил в футболке. Фрукты, овощи и всё такое. Мы сначала переехали в городок на море. Я работал по специальности, почти. Хирургом на травмопункте. А потом, знаешь, так надоело ножевые и колото-резаные зашивать, челюсти ремонтировать, что тошно стало. Как праздник или курортный сезон – так одно мясо. Так всё надоело, что решили куда-нибудь, где поспокойнее, к своим, которые тоже устали и уехали. Многих сейчас гонит, переезжают с места на место. Выдумали даже ген какой-то – ген бродяжничества. А мне кажется, это просто шило в одном месте. Ген бродяжничества… Ищут себя люди, просто ищут. Костюмы один за другим примеряют. Сам понимаешь – в чужом костюме туфли жмут. Вот почему я Женёк? Ну, почему? – Он взял несколько стекловидных камешков и кинул в пещеру. – Так мне сказали. Я поверил. Может быть, я Иван, например, или Толя. А то развили, научили, обучили, а что толку, если я не Женёк? Мне-то важно себя найти. Только никто этого не знает, один Бог.
При последнем слове меня как-то взбодрило, я не ожидал услышать его от осевшего на одном месте хиппи. Скалы стали казаться не короной, а крепостью или даже, скорее, стенами тюрьмы.
