Взрослые спали, а паренёк притворялся, что спит. Поэтому я тоже улёгся и стал притворяться, но уснуть не мог. Наконец меня начало захватывать забытьё, такое, когда лежишь с открытыми глазами, а встать не можешь. В это время за шторку просунулся Женёк. Он был уже одет. Долго глядел на меня. Потом спросил громко:
– Ты спишь или не спишь?
Видимо, я пошевелился, потому что он сказал:
– Не спит. Димон был прав.
Рядом с Женьком появились его сын и жена. Все они глядели на меня, словно я невиданная зверушка.
– Ну ты спишь! Почти сутки проспал. Богатырский какой-то сон. – Тут я заметил, что на Ксюше вместо платья белая простыня, прошитая в нескольких местах степлером и с прорезями для рук. В центре этого балахона – больничный штамп. Больничный штамп ни с чем не спутаешь. Я не люблю больницу, поэтому на четвереньках пролез между мужем и женой и выбрался из палатки.
Трава мокрая и пахучая. Солнце вовсю палит. Капли, оставленные дождём, блестят на траве и деревьях, они походят на те слёзы, что собираются в глазах, но не капают.
За курящимися лесистыми горами видны белые облака, они очень похожи на снежники. Сам не знаю почему, я вдруг протянул к ним руку. Вся семья, выбравшаяся вслед за мной из палатки, внимательно посмотрела в том направлении, куда я указывал. Особенно интересно выглядела Ксюша. С приоткрытым ртом, в своём балахоне, она, кажется, даже животом глядела.
– Если хочешь, пошли в горы. Давно уже не был, – сказал Женёк и упал спиной на мокрую траву. Он подложил под голову руки. – Сейчас только глаза полечу. Когда на солнце с закрытыми глазами смотришь, зрение улучшается. Ксюша, приготовь нам.
Я тоже стал смотреть с закрытыми глазами на солнце.
– А дождь утром был?
– Да. У нас часто по утрам дождь – микроклимат. Нормально, утром просвежит, огород поливать не надо. А потом днём палит.
После лечения глаз мы набрали в саду яблок и груш. Ксюша приготовила ещё какой-то еды. Женёк пошёл в тельняшке, бандане, смешных шароварах и босиком. Я сначала не хотел брать дидж. Мы вышли за калитку и даже прошли метров двести по дороге. Кажется, Женёк совсем не чувствовал под ногами мелких камешков. Вдруг он обернулся:
– А дудка где?
В его взгляде был такой укор, словно я свою душу продал или Родину. Поэтому без вопросов вернулся за диджем. Женёк всё это время опять лежал на траве и лечил глаза солнцем.
– Тебе, кстати, ещё играть, – сказал он. – Вчера ребята приходили, но я сказал, что спишь. Сегодня или завтра вечером концерт устроим.
Горы эти, конечно, какие-то странные, невысокие. А самое главное – везде бродят бараны и коровы. Ну, бараны только около деревни, зато коров, кажется, со всей страны согнали. Чёрные, чёрно-белые, рыжие, бродят по лесу с колокольчиками и без. Поэтому не ощущаешь дикости природы. Кажется, вышел за город и рядышком вонючая ферма. Тропинки всюду коровьи, сырые места истоптаны коровами. Казалось, что здесь вообще больше не водится никаких других животных. Наконец мы ушли очень далеко, километров за пять, за шесть. Думалось, что коров уже больше не будет. Но тут я углядел среди толстых, высоких деревьев, которые истончались в белом свете, корову с бубенчиком. Она тоже истончалась и превращалась в грациозную лань.
Вдруг Женёк побежал, а я за ним. Мы бежали долго. Я слышал только тяжёлое дыхание да топот ног. Давно не бегал, было тяжко, дорога неровная, поэтому казалось, что деревья перед глазами падают то в одну сторону, то в другую.
Перед крутым спуском мы остановились и повалились на землю.
– Ты понял, что это был бык? – сказал Женёк, еле выговаривая слова.
– Понял, – ответил, чтобы что-то ответить, и лёг на спину делать вид, что лечу зрение, но забыл закрыть глаза, и солнце ослепило меня на несколько секунд.
Оттуда, где мы лежали, открывался прекрасный вид на травянистые горы, а дальше опять шёл лес. С одного края этих гор виднелась скала буквой «Г», с другой – гора, на которой застряло облако, словно это дым, выдыхаемый вулканом.
Вниз мы спускались не меньше часа, цепляясь руками за деревья. Одно радовало, что коровам сюда не добраться.
Наконец мы оказались на вершине одной из травянистых, совсем пологих гор, кое-где поросшей кустами.
– Ну вот и долина дольменов. Я тебя оставлю. Побудь, – сказал Женёк.
И я остался. Месяца два назад от таких слов меня бы прошибло током. Дольмены, захоронения, где скифы хоронили своих великих воинов. Кладбище тел и, может, душ… Сейчас к словам Женька я отнёсся довольно равнодушно.
Только штук пятнадцать – двадцать дольменов оставались целыми (маленькие домики из тяжёлых плит, с полукруглым отверстием с одной стороны). Остальные разрушены. Вообще-то похожи они чем-то на ульи на пасеке.
